Центр изучения молодежи Поколения.net Субкультуры и жизненные стили Международный фестиваль социальной рекламы Виноградарь Бизнес-исследования и консалтинг
Найти
КАЛЕНДАРЬ

Сентябрь 2017

НЕД. 1 2 3 4 5 6
ПН 4 11 18 25
ВТ 5 12 19 26
СР 6 13 20 27
ЧТ 7 14 21 28
ПТ 1 8 15 22 29
СБ 2 9 16 23 30
ВС 3 10 17 24



Клуб Московской Школы Политических Исследований



Центр молодежных исследований ГУ-ВШЭ в Санкт-Петербурге

Х. Пилкингтон. Глядя на Запад: культурная глобализация и российские молодежные культуры


Введение: «восточная» и «западная» точки зрения на глобализацию

Существуют определенные различия между «западным» и «восточным» пониманием проблем культурной глобализации2. На Западе культурную глобализацию интерпретируют и понимают сквозь призму эмпирических культурных течений и социальных процессов (Lash, Urry 1994:306; King 1991:1). Эти течения описываются как движения от «центра» к «периферии», которая, согласно этим теориям, воспринимает культурные влияния, видоизменяя их и придавая им новую форму. Подобные процессы восприятия описываются теориями культурной «гибридизации» (Hall 1990:234; Bhabha (ed.) 1990; Clifford, Marcus (eds.) 1986), «созревания» и «креолизации» (Hannerz 1992:264).

В России глобализация понимается как политический или даже идеологический проект, «инициированный и проводимый Западом» (Симония 1996:6). Глобальное общество рассматривается как западная идея; мировая культура приравнивается к американизации «периферийных» национальных культур, а экономическая и политическая глобализации интерпретируются как средства придания России (и всему Востоку) второстепенной роли в интересах Запада и, прежде всего США (Зиновьев 1995:414). В области культуры западный экспансионизм в основном приписывается Америке, и, в частности американской «поп-культуре» (Солонитский 1996:11). Глобальная информационная сеть описывается как «проводник американской культуры и национальной идеологии» (Смолян, Черешкин и Вершинская 1997:41). Таким образом, в отличие от западного научного дискурса, современные описания «глобализации» в российской научной литературе вращаются, в основном, не вокруг технологических или экономических факторов глобальных процессов, а вокруг философских и исторических аспектов геополитических изменений. В соответствии с этим, и в противоположность западному дискурсу, проблемы структуры и власти остаются центральными в научных дискуссиях о глобализации в России. Глобальное общество рассматривается здесь как миф, придуманный для маскировки реальных отношений власти в мире. Глобальное общество — это не «братство наций», а «универсальная и всеподавляющая вертикальная структура, захватившая всю планету в свои щупальцы» (Зиновьев 1998:26).

С первого взгляда эта дискурсивная разница может быть объяснена позиционированием России как «великой державы в период упадка», но автор склонен рассматривать это в качестве несоответствия модели «центр-периферия» для объяснения культурных изменений, а также дефицита понятия «нации» в западных теориях культурной глобализации.

Теория «глобализации» развивается на Западе учеными, придерживающимися позиции «центра», не берущих во внимание опыт людей на «периферийном», «воспринимающем» конце глобальных изменений (Howes 1996:7). Утверждается существование доминирующего, самосознающего и устойчивого «центра» (состоящего из национальных государств западной и северной Европы, Северной Америки и Японии3) как субъекта культурного обмена против атомизированной, не сознающей себя, воспринимающей, впитывающей «периферии» как объекта этого обмена. Однако если взглянуть на проблему не с «центристских» позиций, можно предположить, что культурный обмен происходит в рамках более сложной структуры. Россия, например, вовлечена в процессы культурной глобализации не только в течение последних десятилетий — у нее очень долгая история сложного взаимодействия с западной идеологией, где соседствовали и соперничали друг с другом принятие и отторжение западных способов мышления в научных и философских парадигмах4. Таким образом, если Запад ощутил влияние «глобализации» только в последние десятилетия, для России, и всех тех, кто находится «вне центра», «Запад» (как источник глобализации) присутствовал (физически и символически) в течение намного более долгого периода времени (King 1995:123; Morley, Robins 1995:217-8).

Культурные влияния с Запада сегодня как не полностью впитываются, так и не полностью перерабатываются в некоей «изоляции». Скорее, они фильтруются как на уровне государственной идеологии, так и на уровне коллективных и индивидуальных опытов, воспоминаний, представлений и фантазий. Appadurai имел это в виду, когда писал, что «пространства», им описываемые, — «глубоко перспективные конструкты, подверженные влиянию исторической, лингвистической и политической ситуативности (курсив Х.П.) действующих субъектов: наций-государств, мультинациональных и диаспорных сообществ, субнациональных групп, деревень и соседств» (Appadurai 1990:269). Субъективное позиционирование определенного национального государства в рамках мирового порядка является, таким образом, центральным в придании культурного смысла процессам глобализации. Говоря о России, необходимо учитывать, что ее субъективное позиционирование является крайне сложным, поскольку тема «следования за Западом» была характерна и для советской, и для дореволюционной истории; она накладывалась на российский исторический прошлый опыт, воспоминания и представления, связанные с культурным изоляционизмом Советской России и идеологией социального превосходства над Западом. Таким образом, рассмотрение проблемы культурной глобализации с точки зрения «восточной периферии» является первым шагом в реконструировании российской субъективности внутри процессов «культурной глобализации».

Обозначение эмпирического поля

Очерченные проблемы рассматриваются в данной работе сквозь призму анализа восприятия российской молодежью западных культурных воздействий, с учетом характера переработки западных культурных форм в молодежной культурной практике5. Эмпирическая информация, положенная в ее основу, была собрана в период с октября 1997 г. по апрель 1998 г. в провинциальных поволжских городах Ульяновске и Самаре и в столице России Москве6. 270 человек в возрасте от 15 до 25 лет приняли участие в интервью или фокус-группах. 107 человек было проинтервьюировано7, 26 из которых приняли участие в повторных интервью. Было проведено 34 фокус-группы, в 15 из них использована реклама и в 19 — различные культурные тексты (отрывки из фильмов и музыкальные видеоклипы) в качестве стимулов для дискуссии. В фокус-группах приняло участие 163 человека. Выборка была сделана также и по месту проживания: 41% респондентов были из Самары, 38% — из Ульяновска и 21% — из Москвы.

Нарративы культурного обмена

Конечно же, вся широта и многогранность собранной информации не могут быть отражены в такой небольшой работе8. В данной статье используются лишь выборочные данные исследования, наиболее ярко иллюстрирующие то, как субъективное позиционирование нации опосредует переработку молодежью западных и «глобальных» культурных форм.

В первой части статьи дается краткое описание четырех разных нарративов понимания молодыми людьми как в целом глобального общества, так и места России в цепи глобальных культурных потоков. Цель этой части — показать, как «периферийное» место России вписано в нарративы молодых людей, и то, как оно ставится ими под сомнение. Для иллюстрации этого используются цитаты респондентов всего спектра молодежной культурной сцены. Во второй части статьи внимание более четко сфокусировано на том, как комплексное взаимодействие с западными и глобальными культурными формами отражается на отношении к музыке и ее использованию. Здесь затрагиваются мнения той части молодежи, которая включена в сферу клубной и музыкальной деятельности, и мнения «альтернативной» молодежи, связанной с разными жанрами рок-музыки. Предполагается, что, поскольку «Запад» раньше был критерием, стандартом самоопределения для этих молодых людей, растущее взаимодействие с Западом и связанная с ним «коммерциализация» подталкивает многие, традиционно связанные с западом молодежные стили к переопределению своего места в отношении к Западу и к возникновению новых стилей.

Первый нарратив: одностороннее движение на глобальном информационном супер-шоссе

Молодежь России уже не чувствует себя исключенной из глобальной информационной сферы; всего лишь один респондент утверждал, что Россия отрезана от мира, и что здесь «неоткуда получить новую информацию» (215, Самара9). Включение в любую глобальную молодежную культуру, однако, воспринимается как одностороннее культурное влияние: с Запада на Россию.

«В основном у нас всё идёт с Запада» (38, Ульяновск).

Более того, респонденты сходятся во мнении, что практически нет никакого движения в обратном направлении (42, Москва; 43, Москва; 238, Самара). Российская молодежь считает, что из России на Запад экспортируются только естественные ресурсы (в основном нефть). Среди культурных продуктов ими были упомянуты только два: мафия и искусство питья.

Второй нарратив: «Запад — наилучший»

Для некоторых респондентов (в основном из провинциальных городов) тот факт, что России нечего предложить миру, является доказательством необходимости следовать Западу, который воспринимается как пример для подражания. Запад означает более высокий уровень «развития» (44, Москва; 53, Москва) и «прогресса» (44, Москва). Эта более высокая степень развития экономически описывается как постиндустриальное общество, основанное на досуге (53, Москва), политически — как государство, способное оказать правовую защиту своим гражданам (216, Самара), и культурно — как энергия, способная рождать новые течения и тренды, а также «очаровывать и втягивать» молодежь (33, Ульяновск).

«Ну, там у них вообще все развито полностью. У нас, конечно, отстало вообще лет на десять, пятнадцать… если Ульяновск сравнивать с Европой, это вообще … нельзя сравнивать» (34, 35, 36, Ульяновск).

Каким-то парадоксальным образом этот нарратив связан с незащищенностью, идущей от эфемерности статуса супер-державы, а с распространенной в России реакции на советскую идеологию. Как заметил Юрий Левада, мифология Америки и «Запада» действовала в советское время как вид перевернутого изображения своего собственного существования, когда в «чужом» отражалось то, чего не хватало у самих себя (Левада 1993:180-2). Принятие «другого» как части «себя» было наиболее характерно для интеллигенции и молодежи, для которых, как и для многих других во всем мире, именно Америка стала символом демократии, прогресса, модернизации, потребительства, свободы и удовольствий.

Третий нарратив: «культурный империализм»

Вторая группа респондентов описывала дискурс «следования Западу» несколько в ином ракурсе: акцент здесь был сделан не столько на объективной позиции России позади Запада, сколько на отсутствии на Западе культуры как таковой. Другими словами, данный дискурс отражает не только понимание объективного места России в мире, но и отношение Запада к России. Так, в частности, новое место России на «периферии» объясняется ее изоляцией, разрушившей нормальный культурный обмен, а также тем фактом, что люди на Западе «не понимают» российскую культуру, особенно фильмы и комедии, т.к. эти культурные формы затрагивают проблемы, с которыми не сталкивается западный человек. Другие респонденты использовали те же самые аргументы для объяснения неудач российских и, особенно советских рок-групп на Западе (210, Самара; 253, Ульяновск).

Оспаривая признание субординированной позиции России в глобальной культуре, некоторые из респондентов артикулировали контрнарратив, приводя примеры того, как, столкнувшись однажды с российской культурой, неосведомленные туристы с Запада полностью меняли свое мнение о России. (54, Москва; 61, Москва). Другие интерпретировали имеющее сейчас место превосходство Запада как фактор более глубокого «культурного империализма». Два москвича описывали этот процесс следующим образом:

«У нас вот американизация сейчас происходит, та же реклама на иностранном языке. Идут иностранные товары. Нас просто загружают, и волей-неволей, мы как-то американизируемся… (57, Москва).

Интервьюер: И именно так — американизируетесь?

Да, именно так. Я считаю, Америка — самая сильная держава в мире, которая в мире есть, она не только нас американизирует, а просто делает своими колониями другие страны… Они стараются навязать свой образ жизни всему миру. Это, наверное, правильная политика, но хотят ли этого другие? … Америка — она огромная страна — очень подходит для того, чтобы стать империей… Никакая страна так не влияет» (56, Москва).

Понимание незаконности попыток Америки создать «глобальную гегемонию» проявляется в описании этих процессов как «колонизации», культурного «обмана» и в упоминаниях военных средств (самолетов и кораблей) как средств этого «обмана» (206, Самара; 10, Ульяновск, 235 Самара). Отражая российский академический дискурс, молодежь полагает, что именно принудительная сила Америки, а не универсальная важность американской культуры, обеспечивают Соединенным Штатам сегодня первое место в мире.

Четвертый нарратив: искаженные отражения

Четвертый нарратив России и Запада, часто встречающийся среди описаний Запада как культурного империалиста, рассматривает его не как культурно более высшую, а, напротив, как культурно более низшую, а следовательно, социально непривлекательную модель развития. Этот нарратив описывался, в основном, молодыми людьми из Москвы и Самары, связывающими Запад с коммерциализацией в сфере культуры. Западная музыка и фильмы описываются ими как «дешевые» и «никчемные, дрянные» (209, Самара), а также интеллектуально слабые (232 и 233, Самара).

«Западная музыка в общем-то мне не нравится. Мне нравятся если группы какие-то, мне нравятся русскоязычные, в принципе, вот. Я не знаю, почему у меня такая антипатия ко всему англоязычному и западному, но мне, то есть, нравятся только советские фильмы, именно советские. Сейчас наши же фильмы, которые русские уже как бы маненько по-западному стандарту, низкопробным каким-то…» (56, Москва).

В социальной сфере Запад воспринимается достигнувшим «развития» и «конституционных свобод» (51, Москва) ценой утраты осмысленного существования:

«Мне кажется, что там как бы все напоминает музей, в котором люди как бы скорее… Где музей, а где просто муравейник, где каждому муравью отведена своя роль и свое место. Они никогдa просто, по-моему, не обдумывают, чем живут и что вообще происходит вокруг. Каждый из них строго выполняет свою… ну, как? Каждый муравейник — это вещь благополучная. Муравейник начинает расти, и в нем каждый муравей чувствует себя хорошо. То есть это как бы некая модель такого общего блага, в развитых странах и целого общества. Мне кажется, что западные страны напоминают такой вот муравейник, потому что очень мало осталось людей, которые там именно размышляют, что и почему происходит» (51, Москва).

Этот нарратив — наиболее сложный и противоречивый из всех встречающихся у респондентов описаний России и Запада. В конструировании этого нарратива российская молодежь обращается к понятию «неразвитости России» и создает защитный контрнарратив, основанный на признании существования изначально присущих для России и россиян отличий от Запада. В основе этого контрнарратива — серия «зеркальных» образов, в которых позитивные характеристики Запада представляют что-то, чего нет в России, в то время как его негативные аспекты — противоположности ценным в России свойствам и качествам.

Центральной частью этого нарратива Запада являются образы материального мира и ценности, связанные с материальным комфортом. Таким образом, Запад характеризуется такими качествами, как богатство, частная собственность, развитая индустрия досуга, высокие зарплаты, и эти материальные составляющие интерпретируются позитивно, поскольку дают благосостояние, спокойствие и безопасность. Ценности, ассоциирующиеся с подобным благосостоянием — индивидуализм, отсутствие «общности» и бессмысленное накопление вещей — не воспринимаются респондентами позитивно.10 

Объяснение отличий России: гибридизация или культурный «pick’n’mix»11?

Существует глубинное противоречие между нарративами России и Запада, одно из которых рассматривает Россию как «догоняющую», а другое видит в Западе искаженное отражение самой России. Если молодые россияне уверены в том, что практически все, что есть на Западе, было адаптировано Россией, в то же время признавая практически полное отсутствие обратного движения, то как они могут продолжать рассматривать Россию принципиально «отличной» от Запада?

Один из путей разрешения этого противоречия — в предположении, что хотя культурные формы и «заимствуются» с Запада, приходя в Россию, они наполняются «российскостью». Некоторые музыкальные жанры могут быть тому примером. Глобальное техно, например, может стать «своим», «местным» в результате наложения определенных голосов (на местном языке) поверх музыки (Richard, Kruger1998:165). Один из московских респондентов заметил:

«Мне кажется, вся музыка, которая к нам приходит, даже транс, вот который пишут именно наши русские, он уже становится русским, потому что, наверняка, они же что-то свое привносят туда. Тот же самый хард-кор, хэппи, с которым засэмплированы какие-нибудь наши рекламы типа «Always»: «Сухо, сухо!» — я слышала эту композицию. Очень смешная, чисто русская..» (54, Москва).

Российская рок-музыка также рассматривается несколько иной от западного рока (207, Самара), а российская эстрада (поп-музыка) вообще сильно отличается от всего, что есть на Западе (234, Самара). Однако, прежде чем поспешно сделать вывод о том, что теории культурной гибридизации подтверждаются российской молодежной культурной практикой, важно рассмотреть все противоречащие этому заключению моменты.

Молодые люди часто скептически относятся к искусственным попыткам совмещать российские формы с западными культурными течениями. Один респондент, например, пожаловался на то, что попытки создать определенное российское техно всегда приводили к тому, что оно съезжало к поп-музыке (по причине большой любви в России к голосам, голосовым компонентам). Другие респонденты жаловались на то, что нет «ничего нового» в российском гранже, новизна его только в том, что «слова по-русски» (232 и 233, Самара), а попытки российских рэпперов интегрировать в рэп-музыку русские народные мотивы воспринимаются скорее как «смешные» (254, Ульяновск).

Таким образом, если теории гибридизации и объясняют действия культурных потребителей, они, тем не менее, не могут уловить процессов восприятия западных культурных форм российской молодежью, которая довольно-таки четко разделяет «глобальные» и «локальные» культуры и культурные продукты. Западные культурные формы рассматриваются ими как изначально «глобальные», а российская культура остается свойственной России.

«То есть оттуда идет многое, а в обратную сторону с трудом. Но может это и к лучшему. Потому что у нас принципиально… российская культура, а там … недаром Битлз сразу по всему миру распространился, это некое общечеловеческое такое, не чисто английское…» (51, Москва).

Таким образом, если молодежь российских столичных городов выглядит подверженной западному влиянию, эти изменения описываются либо как эфемерные (1, Ульяновск), либо как внешние (51, Москва), а следовательно, неспособные изменить «что-то глубинное» внутри человека. В отличие от качественных изменений российской культуры через формирование «гибридных» форм в результате процессов одностороннего культурного обмена, российское культурное пространство, населяемое молодежью, может быть визуализировано как гигантский «pick’n’mix», в котором глобальное и локальное сосуществуют одновременно:

«Да ничего никуда не идет, просто все есть и там, и здесь, они существуют, только где-то больше, где-то меньше. В одном городе больше музыкантов, играющих рэйв и техно, по той причине, что у них есть аппаратура, чем в другом…» (50, Москва).

Русский рок и западная танцевальная музыка: укоренение музыки в теле и душе

То, как это отличие проявляется на уровне бытовых культурных практик, может быть проиллюстрировано анализом потребления российской молодежью рока и танцевальной музыки.

Поскольку в ходе исследования нам удалось обнаружить лишь несколько явно выраженных предпочтений, отдаваемых либо западной, либо российской музыке, анализ «использования» музыки молодежью позволил нам приблизиться к пониманию отношения российской молодежи к глобальным культурным формам. Этот анализ показал, что молодежь не просто делится на тех, кто слушает западную музыку, и тех, кто предпочитает российскую, или на тех, кто слушает рок или поп-музыку; молодежь скорее использует разную музыку под разное настроение или разные потребности.

Россий ский рок: текст, смысл и подлинность

Рост популярности коммерческой российской попсы вместе с погоней за «альтернативными» и «прогрессивными» молодежными идентичностями в результате расширения танцевальной музыкальной сферы привел рок-музыкантов и их слушателей к необходимости заново определять себя по отношению к Западу. Для продюсеров это означает утверждение важности текстов и сопутствующий этому перенос акцента с музыки и ритма на слова в рок-музыке. Friedman и Weinew заметили, что песня Константина Кинчева «Мы вместе» содержит почти идеальную аллегорию этого процесса. Они описали, как фанаты российского рока отказываются от подлинного языка рок-н-ролла (английского) и открывают для себя русский рок, чьи российские тексты способны выразить настоящую российскую действительность (Friedman, Weinew 1999:121).

Для фанатов рока основное использование музыки — в слушании. Объект слушания — текст, а проективный результат этой деятельности — «понимание». Язык, следовательно, является центральным компонентом в этом процессе понимания, и российские тексты воспринимаются молодежью как что-то более «близкое»:

«Мне что нравится? Ну это, во-первых, смысл, я … песни, в основном, они содержат смысл какой-то. Пускай, что это будет панковская песня там, такая весёлая задорная там, что это будет ДДТ — там сложные тексты или Наутилус Помпилиус, но когда более интересно, когда, слушая музыку, понимаешь ещё, о чём поют… Можно делать что угодно, слушать Скитроу и пылесосить одновременно, или читать, или учить уроки. Мало толку, но все равно можно, а слушая Чижа12,  нельзя читать или учить уроки, потом что когда слушаешь песню, вникаешь в сюжет, представляешь…» (13, Ульяновск).

Наличие «осмысленных» текстов и слов в российском роке часто противопоставляется повторяющимся ударам техно-музыки:

«… я не люблю такую там долбешку, просто однообразную, просто всякие там транс, хаус, у которых одна песня это уже одно направление, все уже, где такие звукоизвержения, типа гремит холодильник, совершенно не понятное. Неинтересная музыка, в которой нет содержания, под которую можно там помахать руками, но не понимая в чем именно здесь будет смысл…» (206, Самара).

Музыка для души, музыка для тела

Несмотря на явную пропасть между получаемым молодежью удовольствием от рок- и танцевальной музыки, видна общая черта, которая заключается в разном использовании музыки, основанном на разделении между «музыкой для мозгов», или — в российском культурном контексте — для «души» и «музыкой для тела»:

«Бывает музыка для души, а бывает для тела… Для души — это, скорее всего, советский рок, наверное… начала 80-х и 89-91 годы» (39, Ульяновск).

«… техно-музыка совершенно без души. Без души и без смысла. Может быть, там и есть смысл, но я, по крайней мере, его не улавливаю…» (187, Самара).

Хотя оба эти респондента предпочитают рок- или поп-музыку техно-музыке, это дифференцированное использование музыки характерно и для фанатов танцевальной музыки.

«… конечно, мы слушаем эту музыку [трип-хоп — прим. Х.П.] дома, но в основном, честно говоря, в клубах одна музыка, а дома совсем другая» (253, Ульяновск).

Таким образом, несмотря на сознательное отделение себя от слушающей российскую попсу «массы», клубная молодежь что-то находит для себя в поп-музыке — то, чего не хватает ей даже в хипповой западной музыке.

«Под нее [техно, транс — прим. Х.П.] нужно танцевать, во-первых. Во-вторых, эту музыку я люблю слушать, когда ее кто-то играет. А вот просто на кассете, она какая-то, как без души, что ли. Единственное, я под нее убираться люблю. Я включаю какой-нибудь там дома транс и очень хорошо получается. Раньше любила под хард-кор, но тогда вот моя соседка стучит… Да, в принципе, в этом именно и заключается культура — именно в хождении в клубы ночные, а не в прослушивании этой музыки, потому что многие, кто ходит в клубы, они дома вообще эту музыку не слушают... вот, например, как я… Я дома слушаю попсу не потому, что она мне нравится, а потому что она расслабляет. Во-первых, это простая музыка, скажем так. Наша попса — это очень простая музыка. И там слова, именно что не хватает в этой [транс и т.д. — прим. Х.П.] музыке, тут нет слов. А в нашей попсе есть слова, которые можно послушать. Там какая-нибудь песня «Иванушек» задушевная, может быть, которая отражает то, о чем ты сейчас думаешь, страдаешь. Не то, чтобы она мне нравится, я не буду покупать эту кассету и слушать там ее сутками, а просто…» (54, Москва).

Придание смысла противоречиям: назад к принципу зеркала

В то время как российскую музыку включают в России, когда «душа поет» (234, Самара), западная танцевальная музыка — это «музыка для ног» (211, Самара). И действительно, экстра-популярность рейв-музыки среди молодежи, не относящей себя к определенному молодежному течению13, может быть объяснена ее потенциалом отделения смысла от музыки. Это было замечено 18-летним респондентом из Самары, объясняющим, почему молодежь так любит рейв, несмотря на отсутствие в нем «текстов со смыслом»:

«… наверное, потому что, во-первых, то, что сейчас у нас в стране творится, скажем так, какой-то беспорядок, беспорядок у человека у самого в душе, и такая музыка. И потом им надоела определенная песня. Там слова, музыка, все как-то определено. Вот такие слова, вот такое настроение. А вот рейв, допустим, можно слушать и когда у него хорошее настроение, и когда у него плохое настроение. Так я думаю» (235, Самара).

Здесь снова срабатывает зеркальный принцип: «глобальное» техно так привлекательно именно из-за зеркального отражения того, что ценно с точки зрения российской культуры.

Заключение

Целью данной статьи была попытка отразить теории культурной глобализации, разработанные и описанные в западной академической литературе, путем объяснения того, как молодежь в России включена сегодня в культурные практики. Новая глобальная система открыла новые каналы информации для молодежи и дала ей новые пространства для самовоплощения и самопрезентации. В то же время разговор о глобальном сообществе разрушает традиционные маркеры таких понятий, как «мы» и «они», «здесь» и «там», играющих важную роль в формировании российской идентичности. Более того, интеграция в глобальное сообщество означает для России уход от условий стабильности к условиям становления; Россия больше не является супердержавой, а маркетизируется, демократизируется, и, прежде всего, ре-модернизируется. Позиция «становления» доминирует в «желании быть современной» для «периферии» и характеризуется противоречиями и нестабильностями глобализации. В развитых обществах Запада же, наоборот, глобализация обсуждается через крайне стабильные понятия «Запада», «центра» и «периферии» (Wolf 1991:166). Исследование, лежащее в основе этой работы, ставит под сомнение эти теоретические объяснения, противопоставляя им «периферийные» контрнарративы российской молодежи и их собственные культурные практики.

Особое внимание в данной работе уделено традиционной для российской молодежной культуры роли Запада как «другого», «чужого», что, однако, может заимствоваться и переигрываться в рамках советско-российской культуры. В 80-х годах советские рок-музыканты часто создавали лирических героев, воспринимающих Запад как убежище здравомыслящих, пристанище надежды и цивилизации (Friedman, Weinwe 1999:122). В 90-х, однако, рост количества западных коммерциализированных культурных форм и их влияние привело к тому, что «альтернативная» молодежь все более склонна видеть существование креативного и подлинного голоса здесь, у себя, и критиковать уже не столько совковую культуру, а коммерционализм западных и «новорусских» культурных форм. Таким образом, увеличение контактов с западными культурными формами, произошедшее в последнее десятилетие в России, привело к переоценке и переосмыслению традиционного образа Запада как «запретного плода», который в новых российских условиях получает совершенно иные смыслы и интерпретации.

Однако было бы неверно интерпретировать подобные выводы как показатель сопротивления западным культурным формам в современной России. Хотя Запад и является одним из наиболее часто упоминаемых понятий в российской молодежной культурной жизни, он в то же время не является прямым объектом ни симпатии, ни антипатии. Комплексность и сложность отношений подтверждается тем фактом, что молодежные группы, рассматриваемые как наиболее прозападные, демонстрируют наиболее критическое отношение к западным культурным влияниям14. Соперничество с Западом отныне не является желанным для современной молодежи; оно приобретает новые формы «массовой» реакции молодежной сцены; «продвинутая» же молодежь характеризуется более критическим отношением к Западу. Таким образом, хотя молодые люди могут все еще «смотреть на Запад», они не имитируют Запад. Скорее, Запад притягивает их как символ развития, прогрессивных, оригинальных и альтернативных культурных идентичностей. Глобальный «центр» выступает для них средством отделения себя от «другой» молодежи — замкнутой в периферийных идентичностях с узкими и ограниченными горизонтами, амбициями и сферами коммуникаций. Вместе с этим «модернити» не обязательно используется всегда только лишь в позитивном смысле в отличие от Запада, где модернити принимает форму особого способа развития некоторых стран Южной Европы и Северной Америки, а все другие пути развития рассматриваются как несовершенные, и даже потенциально угрожающие имитации (Yanoshak 2000:14), модернити ассоциируется у российской молодежи с материальным прогрессом или духовным разложением.

Таким образом, молодежь России осознает экономическое и технологическое «превосходство» Запада. Однако, желая материального комфорта, приносимого экономическим процветанием, российская молодежь не соглашается автоматически с мнением о разделении мира на «центр» и «периферию», основанного только лишь на одном экономическом факторе. Духовное богатство России рассматривается ими как непочатый, бездонный, глобальный ресурс, игнорируемый Западом, но не разрушаемый им. Таким образом, молодые люди в России уверены, что Россия может и должна играть важную роль в мире, и видят ее в духовном и культурном богатстве и потенциале страны. Желание достичь западного процветания сочетается у них с уверенностью в том, что из взаимодействия с Западной культурой Россия приобретет очень мало в духовном и моральном смысле (Howel in Fardon (ed.) 1995:166).

Чтобы принять «российскую» точку зрения на оценку потенциала теорий культурной гибридизации, необходимо посмотреть, как западные культурные формы и сообщения оцениваются в каждодневной культурной практике молодыми людьми в России. Анализ конкретных молодежных практик предполагает, что, в отличие от простого впитывания и переработки западных культурных форм, молодые люди в своих культурных практиках «периферизируют» «глобальное». Западные культурные течения, принимающие глобальные формы, адаптируются здесь только для получения физического удовольствия (и воспринимаются как пригодные только для этого). Вместе с тем, они понимаются как часть материального и физического (телесного, вещественного) мира, которому, в отличие от западного его понимания, дается периферийное, а не центральное место в более широком понимании вещей. В этом смысле Россия, не являясь военной или экономической угрозой «Западу», бросает определенный вызов глобализации. Хотя результатом глобализационных процессов и не может быть культурная гомогенизация или уменьшение культурного разнообразия в мире, глобализация вполне способна привести к росту униформности различных культур (Wilk 1995:118). То разнообразие, которое предлагает Россия, имеет свои корни в неприятии модели «центр-периферия», а следовательно, просто не является разновидностью, предлагаемой глобализацией.

References

Зиновьев А.А. Запад: феномен западнизма, М.: Центрополиграф, 1995.

Зиновьев А.А. О России, о Западе, о загранице и о себе…, стенография совместного заседания Академии социальных наук, Московского интеллектуально-делового клуба «Реалисты» и Института социально-политических исследований РАН, 29 октября 1997 г., М.: Институт социально-политических исследований РАН, Академия социальных наук, 1998.

Симония Н.А. Догоняющее развитие Незапада versus западной модели развития, Мировая экономика и международные отношения, 1996, №12, с. 5-10.

Смолян Г., Черешкин Д.С., Вершинская О.Н. Пути России к информационному обществу: предпосылки, индикаторы, проблемы, особенности, М.: Институт системного анализа РАН, 1997.

Солоницкий А.С. Преуспевающий Незапад и Россия перед лицом западной модели развития, Мировая экономика и международные отношения, 1996, №12, с. 10-13.

Appadurai, A. (1990) ‘Disjuncture and difference in the global cultural economy’, Theory, Culture and Society, 7:295-310.

Bhabha, H. (ed.) (1990) Nation and Narration, London: Routledge.

Clifford, J. and Marcus, C. (eds) (1986) Writing Culture, Berkeley; University of California Press.

Fardon, R. (ed.) (1995) Counterworks, Managing the Diversity of Knowledge, London and New York: Routledge.

Friedman, J. and Weiner, A. (1999) ‘Between a rock and a hard place: Holy Rus’ and its alternatives in Russian rock music’ in Adele Marie Barker (ed.) Consuming Russia: Popular Culture, Sex, and Society Since Gorbachev, Durham and London: Duke University Press, pp. 110-137.

Hall, S. (1990) ‘Cultural identity and diaspora’ in J. Rutherford (ed.) Identity: Community, Culture, Difference, London: Lawrence and Wishart.

Hannerz, U. (1992) Cultural Complexity, New York: Columbia University Press.

Held, D. and McGrew, A., Goldblatt, D. and Perraton, J. (1999) Global Transformations: Politics, Economics and Culture, Stanford: Stanford University Press.

Howes, D. (ed.) (1996) Cross-cultural Consumption: Global Markets — Local Realities, London and New York: Routledge.

King, A. (ed.) (1991) Culture, Globalisation and the World System, London: Macmillan.

King, A. (1995) ‘The times and spaces of modernity (or who needs postmodernism?’, in M. Featherstone, S.Lash and R.Robertson (eds) Global Modernities, London: Sage.

Lash, S. and Urry, J. (1994) Economies of Signs and Space, London: Sage.

Morley, D. and Robins, K. (1995) Spaces of Identity, London and New York: Routledge.

Richard, B. and Kruger, H. (1998) ‘Ravers’ paradise?: German youth cultures in the 1990s’ in T. Skelton and G.Valentine (eds) Cool Places: Geographies of Youth Cultures. London and New York: Routledge, pp. 161-174.

Wilk, R. (1995) ‘Learning to be local in Belize: global systems of common difference’ in D. Miller (ed.) Worlds Apart. Modernity through the prism of the Local, London and New York: Routledge.

Wolf, J. (1991) ‘The global and the specific: Reconciling conflicting theories of culture’ in A. King (ed.) Culture, Globalisation and the World-System, London: Macmillan, pp. 161-73.

Yanoshak, N. (2000) ‘Mr West Mimicking Mr. West’, paper presented to BASEES Conference, Fitzwilliam College, Cambridge, UK, April 1.

 

Ссылки:

  1. Перевод с английского У. Блюдиной.

  2. Культурная глобализация отличается от экономической и политической глобализации, которые основывались на теории «мировой системы», признающей существование экономических и политических структур, управляющих глобальными взаимодействиями и интеракциями.

  3. Held et al описывает эти общества как государства развитых капиталистических обществ (Held et al 1999).

  4. Проблему истории соотнесения глобальных сил Held et al (Held et al 1999:328) затрагивает в своих работах на более абстрактном уровне.

  5. Информация, используемая в данной работе, была собрана в рамках совместного исследовательского проекта, проводимого Бирмингемским Университетом и Ульяновским государственным университетом (руководители: к.ф.н. Елена Омельченко и автор статьи — dr. Hilary Pilkington). Проект назывался «Глядя на Запад? Образы Запада в сознании российской молодежи» и финансировался Leverhulm Trust (F/94/BJ) и проводился с марта 1996 г. по июнь 1999 г. Автором данной статьи является Хилари Пилкингтон, но для ее написания используются материалы всего проекта, поэтому автор благодарит весь исследовательский коллектив: Елену Омельченко, Мойю Флинн, Ульяну Блюдину, Елену Старкову.

  6. Одной из важных задач проекта было сравнение различий того, как повлияло «открытие Запада» на провинциальные и столичные российские культуры. Для исследования было выбрано 2 поволжских города, представляющих довольно разные виды провинциальной и индустриально развитой России. Самара — крупный город с населением в 1,2 миллиона жителей, процветающий деловой центр России. Ульяновск — менее крупный город с репутацией культурного и политического провинциализма.

  7. Участники фокус-групп отбирались в соответствии с несколькими критериями. Половина групп, проводимых в каждом городе, состояла из молодежи в возрасте от 15 до 17 лет, обучающейся в школах или колледжах. Из них одна фокус-группа проводилась в центральной (считающейся «элитной»), а другая — в «периферийной» школе (с дальнего района города или за городом). Вторая часть фокус-групп состояла из людей более старшего возраста (18-25 лет): одна группа состояла из учащихся высших учебных заведений, другая — из заводских рабочих или тружеников частного сектора. В каждой группе соблюдался гендерный баланс участников. Респонденты отбирались не по социально-демографическим критериям, а скорее по их включенности в разные виды культурной активности: например, проведение свободного времени во дворе, дворовых компаниях, посещение после школы организованных секций и кружков (спортивных клубов, классов аэробики, модельных агентств), кафе, диско, ночных клубов, рок-концертов, клубов народной песни и т.д. Мы также использовали личные контакты для определения главных молодежных тусовочных мест в городе.

  8. Данные исследования подготовлены для публикации в совместной книге H. Pilkington, E. Omelchenko, M. Flynn, U. Blyudina and E. Starkova entitled ‘Looking West? Cultural globalisation and Russian youth culture’ (forthcoming Penn State University Press).

  9. Ссылки на респондентов делаются в соответствии с их номерами в базе данных социо-демографической информации, составленной в зависимости от города проживания и времени интервью.

  10. Конечно, трудно определить, до какой степени этот нарратив отражает реальное неприятие, а с какого момента — защитные механизмы. Поскольку молодые россияне (особенно из провинции) уверены, что никогда не достигнут такого же уровня материального благополучия и процветания, каким, по их мнению, обладают их сверстники на Западе, они могут декларировать материальное процветание как что-то «чужое» и противопоставлять ему искренние, глубокие чувства и открытые, честные отношения.

  11. ‘pick’n’mix’ — название магазинов самообслуживания со сладостями в Англии и других европейских странах, в которых покупатель сам выбирает и накладывает по пакетам разные сорта конфет. В данном контексте речь идет о том, что у российской молодежи есть возможность выбора: из западных, восточных и чисто российских культурных продуктов они выбирают наиболее соответствующие их идентичностям элементы.

  12. ДДТ, «Наутилус Помпилиус» и «Чиж» — российские рок-группы.

  13. Существует большая разница в использовании танцевальной музыки между теми, кто определяет себя как «клубберы» или как часть «техно-культуры», и более широким спектром молодых людей, говорящих о рейве как о своей любимой музыке. Более подробно это объясняется в готовящейся к публикации книге.

  14. Это скорее тенденция, а не абсолютная корреляция. Качественная природа исследования не предполагает подобных общих корреляции и, конечно же, всегда существуют исключения из правил.