Центр изучения молодежи Поколения.net Субкультуры и жизненные стили Международный фестиваль социальной рекламы Виноградарь Бизнес-исследования и консалтинг
Найти
КАЛЕНДАРЬ

Сентябрь 2017

НЕД. 1 2 3 4 5 6
ПН 4 11 18 25
ВТ 5 12 19 26
СР 6 13 20 27
ЧТ 7 14 21 28
ПТ 1 8 15 22 29
СБ 2 9 16 23 30
ВС 3 10 17 24



Клуб Московской Школы Политических Исследований



Центр молодежных исследований ГУ-ВШЭ в Санкт-Петербурге

очерк 1. Социокультурный контекст молодежной наркотизации.


Елена Омельченко


1. Проблематизация подростковости и ранней молодости

До недавнего времени в западной академической литературе всецело господствовал дискурс проблематизации подростковости. Молодежь часто рассматривалась как «социальная проблема» и конструировалась в терминах девиантности. Самым непосредственным образом это было связано с серьезными изменениями, произошедшими в поствоенном мире ХХ века. Я остановлюсь на наиболее важных моментах этих теорий, значимых для данного анализа. Интерес к ним связан с тем, что основные особенности новых молодежных практик, вызывавшие особую тревогу всех социальных наставников в период послевоенного экономического и культурного бума в Европе и Америке, в некоторых своих чертах воспроизводятся в постсоветском пространстве российской жизни. Прежде всего — это изменение статуса молодежи в обществе. Молодежь и подростки стали одним из самых активных и самостоятельных субъектов на расширяющемся потребительском рынке(1).

Во-первых, молодежь(2) получила возможность самостоятельно зарабатывать деньги (как легальные, так и нелегальные — полукриминальные и криминальные практики).

Во-вторых, она намного быстрее взрослых научилась использовать новые социальные сети и коммуникаций.

В-третьих, она освоила те культурные пространства и практики, о которых их родители не имели в их возрасте (отчасти и не имеют до сих пор) никаких представлений.

Это привело к нарушению существовавшей до этого «естественной» цепочки передачи от поколения к поколению материального, культурного и ценностного опыта. Произошло частичное прерывание общего социально-культурного контекста между молодежью и подростками, период взросления которых пришелся на время глобальных экономических реформ, и миром взрослых, представленным всеми традиционными социальными институтами — семьей, школой, социальным наставничеством и контролем. Я вовсе не хочу подвести к выводу о фатальной невозможности общего диалога. Напротив, именно молодежь оказывается сегодня наиболее адекватным социальным агентом для новых потребительских предложений. Именно подростки наиболее активно и быстро реагируют на изменения, инициируемые «взрослой» экономической политикой. Потребительские практики старших поколений хотя и изменяются, но все же медленней и неохотней. Символ молодости, успешно эксплуатирующийся в рекламе, приносит наибольшую экономическую эффективность.

Молодость и подростковость приобретают в современной российской ситуации столь же противоречивое прочтение в разнообразных взрослых репрезентациях, как и в поствоенном западном мире.

С одной стороны, безудержное, беспорядочное, болезненное (как в случаях с алкоголем и наркотическими веществами) потребление, доминирующее стремление к материальным ценностям, достатку, быстрому и легкому успеху, сопутствующие этому новые сексуальные практики вызывают не просто тревогу, а порождают бесчисленные моральные паники по поводу «потерянного, дегенерирующего, распущенного» поколения. С другой стороны, именно молодежные потребительские аудитории составляют подавляющее покупательское большинство. В шоу-индустрии — это концерты, дискотеки, клубы, видео- и аудио кассеты, диски с музыкой и компьютерными играми; на каждодневном, быстро оборачиваемом потребительском рынке — это модная одежда, напитки, сигареты, легкий алкоголь, клубные и дискотечные аксессуары и др; на теневом криминальном рынке — это наркотики.

На культурных сценах происходит нечто похожее. С одной стороны — беспокойство и тревога по поводу «потери» современной молодежью духовности, критика непонятных и опасных досуговых практик, с другой — прямая эксплуатации имиджа молодости, заигрывание с «актуальными», рискованными темами (сексуальность, насилие, наркотики) с целью получения максимальной прибыли от постоянного роста молодежной «паствы». Эта противоречивость взрослого дискурса молодости и подростковости невероятно затрудняет взросление современных юношей и девушек. Они вынуждены самостоятельно, не имея никаких аналогов или социальных образцов, в своих собственных терминах формулировать представления о сущем и должном, о смысле и цели жизни, о значимых и одобряемых ценностях. Это приводит к тому, что трансляция нового культурного опыта происходит внутри своих, в большей или меньшей степени замкнутых, локальных сообществ. Следует учитывать и новый, более широкий социально-культурный контекст взросления. Он связан с расширением единого информационного пространства, благодаря которому любое локальное сообщество или отдельный подросток может оказаться включенным в глобальное виртуальное общение. Я вовсе не хочу подвести к выводу о том, что во всех бедах современной молодежи виноваты только взрослые. И все-таки, если бы современный взрослый мир был более определен в своем отношении к новой, пусть в чем-то действительно другой (но не «чужой») молодежи, процессы межпоколенческих коммуникаций протекали бы проще.


2. Специфика нового подросткового и молодежного потребления в фокусе конструирования «девиантности»

Современные молодые люди имеют больше возможностей для самостоятельного заработка («добывания») денег по сравнению с тем, как это было для их родителей. Они чувствуют себя в меньшей степени обязанными отдавать «свои» средства в доход родительской семьи. Конечно, если их родители не имеют постоянной, устойчивой работы, то молодые люди вносят свой вклад в общий бюджет. Тем не менее, в их распоряжении остается намного больше денег, чем у их ровесников когда-либо раньше, и эти средства дают им определенную силу и власть на потребительском рынке. Вопрос об источниках этих свободных средств невероятно важен(3) , однако не менее важно и то, что молодежь имеет иные, по сравнению со взрослыми, представления о «правильном» распоряжении деньгами. Они тратят «свои» деньги иначе, чем взрослые. Отличие между взрослым и молодежным потребительством заключается в том, что молодежь тратит их, прежде всего, на «краткий гедонизм» — на отдых и удовольствия. Их покупательские привычки, на что обратил внимание еще Марк Абрамс (М. Абрамс 1959), исследуя американских подростков, являются рыночным выражением недостатка их взрослой ответственности и независимости. Исследование М. Абрамса показало, что молодежь не просто больше тратит денег на модные тряпки и кассеты, но также и то, что молодежь тратит деньги на специфически молодежную одежду и записи. Часть удовольствий, которые они получают при этих покупках лежит в утверждении ими своей идентичности, они получают особое удовольствие от своей «не-взрослости».

Другие ученые считали, что развитие специфического подросткового рынка доказывало растущую важность для молодежи своего мира, «групп таких же, как они» (Peer Groups), развитие потребительских пристрастий которых оставалось по большей части неподвластными и недоступными для взрослого контроля. Отдельные подростки, включаясь в эти сообщества, оказываются в большой зависимости от давления групповых вкусов и интересов. Это коллективное потребительское сознание создает благоприятную почву для легкой манипуляции коммерческими интересами подростков.

Важно то, что именно компания, свой круг приобретает в этом социальном контексте новое значение — не просто группа сверстников, но и значимый, а подчас и единственно достоверный источник трансляции ценностей и образцов поведения: группа как воспитатель, агитатор и наставник. Эти «свои» могут быть виртуальными и реальными, близкими и далекими. От них ждут признаний, одобрений, их реакции помогают корректировать свой образ. Анализ наших интервью показал, что среди мотивов начала употребления наркотиков всегда присутствует некая компания. Она может расшифровываться как школьный класс, студенческая группа, дворовая тусовка, субкультурная или творческая группа, завсегдатаи «своих» клубов и т.д.

Молодежная активность означает групповую активность. Существует социологическое предположение относительно того, что молодежь развивает свой вкус в одежде и музыке в группе, что они смотрят футбольные матчи или танцуют или «ничего-не-делают» в группе. Во взрослом обществе, как писал Дж. Колеман (Дж. Колеман 1992), люди принадлежат к ясно определенным социальным сообществам, они организуют свое поведение вокруг жестких систем ценностей и престижа, принятых в их кругах, в подростковых же компаниях ценности формируются иначе. Большой интерес для нашего анализа в этом смысле представляют идеи С. Айзенштадта (С. Айзенштадт 1956) о формах социального взаимодействия, в которые включены эти группы. «Равные группы», как он предполагал, характеризуются дружбой, верностью, преданностью и обязательствами людей друг перед другом. При этом решающее значение для статуса отдельного человека в группе имеет то, кто он есть, а не то, что он собой представляет. В социальном смысле группы сверстников располагаются где-то между семьей с ее связями, основанными на абсолюте эмоциональных обязательств, и экономической системой с ее формальными контрактами, организацией ролей, основанной на достигнутом мастерстве и квалификации. Используя язык Айзенштадта, равные группы управляют движением от «частных» ценностей к «общим», из социального мира, в котором решения принимаются со ссылкой на родительский авторитет и семейные традиции, к социальному миру, в котором решения должны быть отнесены к универсально согласованным рациональным принципам.

«Равные» группы поддерживают первые шаги молодых людей из семейной жизни, дают им представления о других способах вхождения в социальный мир. Активность в этих компаниях становится центром социальной жизни молодежи, а сами группы становятся главным пунктом в молодежном поведении, поскольку они позволяют их членам отстаивать свою независимость от родительских семей, школы, других институтов социального контроля.

Дискурсы «делинквентной» молодежи начинают переформулироваться из индивидуальных в коллективные термины. С 1960-ых годов теория делинквентности полностью отходит от теории аномии и напряжения к интеракционизму, начиная подвергать перепроверке отношения между делинквентными индивидами, их «нормальными» сверстниками и обществом в целом (Дж. Мюнхи 1984). Включению в объект исследования помимо самих молодых «делинквентов» еще и тех, кто их конструирует в этих терминах, была посвящена целая серия наблюдений и этнографических исследований. В этих работах различия между делинквентной молодежью и их «нормальными» сверстниками рассматривались через призму проблематизации и конструирования «других». Так, например Г. Бекер (Г. Бекер 1963) в своих работах о потребителях марихуаны доказывал, что подобного рода делинквентность была не просто результатом недостаточной или неадекватной социализации, но она была как бы идентичной анти-моделью подобного же, но не криминогенного поведения «нормальной» молодежи. «Молодые люди, которые включались в наркотические практики, приспосабливались к ценностям, существующим в этих группах, внутри которых эти ценности вовсе не считались криминальными или даже просто плохими». (К. Гриффин 1993 : 108-109).

Понятие подростковой «делинквентности» могло использоваться для описания огромнейшего числа молодежных активностей: от обычных прогулов школьных уроков до поджогов домов. Вершины списка делинквентного поведения всегда были заняты «злоупотреблением наркотиками» и насилием с использованием нелегальных или легальных наркотических веществ. Эта проблема начинает рассматриваться в академической западной литературе 80-х годов в контексте нового исследовательского поля, названного «вещественным злоупотреблением». Исследователи начали включать в контекст болезненного потребления, помимо классических — табака, алкоголя, наркотиков, еще и различные растворители (концентраты), так называемую «быструю пищу», беспорядочное питание и отказ от пищи (К. Гриффин 1993:121). Если до этих пор вся подобная литература была строго ориентирована на мужчин, то включение беспорядочного питания как «новой формы насилия» в контекст вещественных злоупотреблений «помогло» ввести молодых женщин в пространство категории «девиантных» потребителей.

В этот же период для анализа новых структур молодежного потребления начинает использоваться понятие «жизненного стиля» как способа противостояния пассивному потреблению доступных продуктов и услуг, характерного для «нормальной» молодежи. С помощью этого понятия описывалось активное включение относительно более свободных и независимых молодежных групп в «выбор» специфических культурных стратегий. Вместе с понятием жизненного стиля пришла и новая «транскрипция» потребления как «использования». Различия между этими понятиями довольно значимы для стилевого анализа. Если в понятии «потребление» акцент делается на пассивный характер включения в ту или иную коллективную практику, то «использование» означает, что нечто, предлагаемое рынком или коллективными вкусами, рассматривается индивидом или группой лишь как исходный материал. Этот материал может не просто преобразовываться, но и приобретать прямо противоположный смысл в молодежных стилевых практиках. Иначе говоря, целью потребления является физическое уничтожение «объекта желания», использование же направлено на другое, где нечто потребляется в качестве значимого символа идентификации.

В литературе, посвященной беспорядочному потреблению, одно из центральных мест занимали тезисы о неадекватности молодежного досуга, который порождал скуку и тоску. Считалось, что молодой человек или девушка, чувствующие свою неспособность в данных обстоятельствах жизни получать настоящее удовлетворение от «предлагаемого» досуга, не просто склонны испытывать неприязнь по отношению к окружающим, но и в большей степени подвержены бунтарству, делинквентности, а следовательно, к «вещественным злоупотреблениям».

Другие исследователи пытались определить, какие именно индивиды способны выйти за границы «нормальности» в «девиантность» и почему. В подобных исследованиях линия аргументации основывалась на анализе самих «девиантов», их семей, их культуре, и в меньшей степени — на структурных факторах, таких как бедность, безработица или дискриминация. Джон Хандлеби, например, проинтервьюировал 150 молодых «делинквентных» мальчиков до их поступления в исправительную школу и протестировал 196 мальчиков из обычных школ «целой батареей личностных измерений». Большинство из них были проинтервьюированы повторно через три года в возрасте 16 лет. Ученый доказал, что те, у кого были отмечены «сверхмерный, подвижный» ум, отсутствие достаточного уровня культуры и независимый характер, были заметно предрасположены к употреблениям наркотиков и отчуждению (Дж. Хандлеби 1986). Его выводы основывались на предположении о том, что употребление нелегальных веществ как пищевых, так и алкогольных, означают девиантность, болезненность и отчуждение от социума. Отсутствие самоконтроля и недостаточное знакомство с «нормальными» культурными формами англо-европейского среднего класса, конструировались как ключевой индикатор подобной «девиантности». Кристин Гриффин, подвергая критике подобное конструирование девиантности, пишет, что в очередной раз в академической литературе девиантность была соединена исключительно с молодыми мужчинами, тогда как их сестры, матери и подруги играли в них лишь случайные и поддерживающие роли (К. Гриффин 1993).

Внимание к гендерным различиям, характерным для наркотических практик, уделялось в тот период лишь в некоторых исследованиях. Так, например, Денис Кандел с коллегами (Колумбийский Университет) проинтервьюировали 1004 молодых людей из 10-ых и 11-ых классов из нью-йоркских школ на предмет их включенности в «делинквентную активность» и употребление запрещенных таблеток (illicit drug use — IDU) сначала в течение 1971 года и затем повторно в 1981 году (Д.Кандел и др. 1984). Они пытались доказать, что «устойчивость употребления запрещенных таблеток выше, чем устойчивость делинквентности, и значительнее проявлено среди мальчиков, чем среди девочек». Однако их же исследование показало, что употребление запрещенных таблеток как мальчиками, так и девочками «имеют похожую этиологию и играют сходные роли в их жизнях» (Д. Кандел и др. 1984 : 67).

Д. Кандел и ее коллеги также хотели доказать, что «провал нормального вхождения во взрослые роли, такие как замужество и постоянная рабочая занятость, являются важными провокаторами продолжения употребления запрещенных таблеток, но не делинквентности» (Д. Кандел и др. 1984: 69). Как делинквентность, так и IDU конструировались ими с помощью метафоры о болезненности, как социальной и психологической патологии, представленной в терминах неспособности отдельных индивидов занять «нормальные» позиции в сексуальной сфере, семейной жизни и на рынке труда.

Однако не все тексты, посвященные молодежи, можно отнести к перспективе «проблематизации», существуют еще и радикальные субкультурные теории, в которых «делинквентность» конструируется как рефлексивное сопротивление доминирующим социальным ценностям, культурной практике, идеологическим и материальным условиям жизни. В некоторых из них «вещественное злоупотребление» исследуется в критическом смысле. Так, например, изучается вред, который приносит существующий и воспроизводимый стереотип о связи между мужественностью и злоупотреблением алкоголя, или, например, феминистская критика академической литературы посвящается «вещественным злоупотреблениям». При этом специальные акценты делаются не только на специфике «женского» потребления, но и на активном и навязчивом продвижении идей «модельной» женственности.

Завершая краткий анализ западных подходов к конструированию девиантности, можно сделать следующий вывод. Преодоление проблематизации подростковости и молодости в целом возможно лишь путем кропотливых этнографических и качественных исследований разнообразных молодежных практик, в том числе и девиантных, максимально свободных от до-полевых «идеологических» конструктов, помогающих критически осмыслить любые заданные рамки и определения, сложившиеся в рабочих кабинетах исследователей молодежи. Я понимаю, что не менее опасна и другая тенденция — «празднование» молодежной девиантности, смакование подробностями полу-криминальных и криминальных практик. Хочется надеяться, что нам в целом удалось избежать как излишней проблематизации, так и романтизации специфических практик, предшествующих, сопутствующих процессу обытовления наркотического экспериментирования, а также их последствий различных групп взрослых на стремительный рост наркотизации молодежи.


3. Краткая характеристика основных путей наркотизации в фокусе развития субкультурного подхода

В отечественной литературе анализ связи распространенности различных наркотических средств c молодежной культурой и субкультурами в полном объеме практически не предпринимался(4) . Я также не претендую на решение подобной задачи, поскольку она может стать темой отдельного исследования. Постараюсь лишь вкратце описать некие значимые для нашего исследования специфические черты групповых активностей и их влияние на характер включения в наркотизацию.

Западные исследователи отмечают несколько значимых пост-военных наркотических сцен: это моды(5) с их культом «speed» наркотиков в 60-ых годах, это хиппи с их экспериментированием психоделическими, «андеграундными путешествиями» в 70-ых, это «субкультурщики новой волны» (прежде всего — гранжисты и «new ages») с героиновыми экспериментами в 80-ых годах. Отличительными чертами этих практик было то, что они включали в себе «нетипичные меньшинства»(6) . Потребители наркотиков до начала 90-ых годов были преимущественно представителями субкультурных молодежных сцен.

В 90-ые годы не только в России, но и на Западе картина быстро меняется. Появляется совершенно беспрецедентный феномен — широкое распространение потребления наркотиков среди большого числа обычной(7) , «приличной» молодежи. И если подобная драматическая картина стремительного роста наркотических проб и потребления среди молодых британцев, выросших в течение 90-ых, преимущественно концентрировалась вокруг аннаболиков, и «танцевальных наротиков» («dance drugs») — амфитаминов и экстази, то в России это выглядело иначе. Клубные, по определению английских социологов, «развлекательные» наркотики у нас не получили столь широкого распространения. Исключение составляют столичные молодежные сцены, где они пользуются достаточно высоким спросом. В основном же расширение наркотизации в России 90-ых происходило за счет потребления анаши, ее производных и героина. В этом одно из самых значимых отличий этой острой социальной проблемы у нас и на Западе.

Естественно, что столь стремительное пополнение молодежных рядов пробующими и употребляющими наркотики вызвало панические реакции во всем взрослом мире. Это спровоцировало появление многочисленных репрезентаций шоковых реакций: тема наркотиков стала центральной во всех медиа проектах, посвященных и обращенных к молодежи в этот период. К сожалению, в этих публичных дискуссиях доминировал дискурс «изоляции», который утверждался посредством продвижения идей и убеждений вокруг «смертельной» опасности наркотиков и трагической судьбы тех, кто их употребляет. Дискурс «войны с наркотиками» невероятно затруднил общественное понимание сути проблемы молодых пользователей(8) , поскольку в нем циркулировали и воспроизводились многочисленные недоразумения и ошибки. Этот дискурс «непредсказуемости и страха» как бы замораживался и тормозился перед запутанностью и противоречивостью этого процесса. Однако именно он продолжительное время доминировал не только в академических текстах и медиа дискуссиях, но и во многом определял официальную социальную политику по отношению к наркотикам и наркотизации молодежи.

Сомнения в правильности посылов этого подхода начинаются уже с самой мысли о том, что молодые люди, пробующие и использующие наркотики, действительно представляют собой основную угрозу для общества. Сегодня считается вполне доказанным, что половина нынешнего молодого поколения пробовала запрещенные наркотики в течение своего подросткового возраста и что приблизительно четверть используют наркотики постоянно, либо в качестве «развлекательного» компонента (клубные наркотики в Британии), либо являются героиновыми экспериментаторами (как в России)(9) . В этой ситуации вряд ли можно продолжать объяснять эти процессы в терминах патологии. Среди сегодняшних молодых пользователей наркотиков есть и девушки, и юноши, выходцы из различных социальных и образовательных страт. Их уже невозможно описывать как «делинквентов» или уличных парней, группировщиков, лишенных всяческих перспектив и надежд, которые от отчаяния «пустились во все тяжкие». Все это говорит о том, что мы нуждаемся в объяснении и понимании новых социальных трансформаций, происшедших в самых разных направлениях. Именно поэтому поиск новых векторов молодежного потребления, стилевых особенностей использования наркотиков в качестве «сопровождения», «аккомпанемента» разных видов досуговых активностей явился одним из основных фокусов нашего исследования. Интересной в этом смысле представляется работа английских исследователей «Нелегальный досуг»(Г. Паркер, Дж. Олдридж, Ф. Мишам 1998), основывающаяся на уникальном пятилетнем лонгитюдном исследовании нескольких сотен обычных молодых людей, чья подростковость большей частью пришлась на 90-е. Этот мониторинг был посвящен месту и значению алкоголя и наркотиков в структуре досугового времени молодежи.

Основное внимание в цитируемом исследовании уделяется пользователям «развлекательных» наркотиков, к которым авторы относят аннаболлики, нитриты, амфитамины, ЛСД и экстази. Ни героин, ни кокаин они в это понятие не включают. Так же в этом фокусе не рассматриваются хаотично комбинированные формы потребления и каждодневные практики, характеризующие высокий уровень зависимости. По мнению британских исследователей, тяжелые наркотики употребляет меньшинство молодых людей, которые не рассматриваются даже их сверстниками как пользователи ради развлечения. Британские ученые предложили использовать для понимания природы этого процесса концепцию «нормализации»(10) . Последняя понимается ими в том смысле, что субкультурные группы, в которых использование наркотиков является привычной практикой, начинают растворяться в более широких группах или сообществах, ассимилируясь с «нормальными» сверстниками. Нормализация в этом контексте не сводится к интуитивной ассоциации с тем, что употребление наркотиков становится «нормальной», естественной практикой для молодых людей в определенном возрасте. Такая интерпретация явно упрощает основной смысл этого концепта. Речь идет о том, что девиантные активности и соответствующие им модели поведения выводятся из ставшего привычным маргинального статуса и начинают рассматриваться в качестве центральных в современной молодежной культуре. К этим моделям поведения начинают присоединяться (или, наоборот, они начинают сопровождать) другие «девиантные» активности, такие как злоупотребление алкоголем, случайные и беспорядочные сексуальные контакты и каждодневное курение. Процесс нормализации потребления наркотиков следует пока рассматривать только как тенденцию. Эти практики частично еще остаются в рамках экстраординарности, однако в ближайшем будущем мы можем столкнуться с ситуацией, когда большинство подростков начнет пробовать и употреблять запрещенные наркотики.

Процесс нормализации напрямую связан с легкой доступностью наркотиков. Наши исследования подтвердили выводы британских ученых о том, что к 15 годам большинство респондентов сталкивались с ситуацией, когда они легко могли купить или попробовать наркотики, а к 18 годам уже практически все побывали в подобных ситуациях (Г. Паркер 1998: 153). Наркотики можно достать везде — в школе, институте, клубах и барах. Именно эта беспроблемная доступность создает необходимую почву для начала процесса нормализации (Омельченко (ред.) 1999: 58-64).

Рост наркотических проб(11)

В начале 90-ых английские ученые зафиксировали, что один или два подростка из десяти пробовали наркотики. К концу исследования, по прошествии десятилетия, уже пять — шесть подростков имели подобный опыт. Тенденция очевидна. Нормативная природа наркотических проб подтверждается не только исчезновением гендерных, но и социально-классовых дифференциаций среди «пробующих», что доказано многими исследованиями. Так, например, средний класс уже не может служить гарантией сдержанного поведения в школьные годы. Выходцы из семей «профессионалов и менеджеров», ранее считавшиеся самыми благополучными учениками, по данным этого исследования, имеют сегодня наивысший уровень наркотических проб после молодых людей из самых низших социально-экономических слоев. Ученые также отмечают, что наркотические пробы становятся моложе, инициация, «наркотические дебюты» все чаще случаются в самом раннем подростковом возрасте (МакКеганей и др. 1996: 401).

Культурное сопровождение нелегальности

Концепция нормализации, поскольку она касается включения первоначально «девиантных» активностей в господствующие культурные классификации, приходит в противоречие с традиционными субкультурными западными исследованиями. Однако это не означает, что субкультурный дискурс полностью исчерпал свой потенциал. На определенном этапе процесса включения в наркотические практики именно характер организации компании может оказаться решающим в последующем восприятии наркотиков. Так, например, именно в рамках субкультурного подхода следует рассматривать разнообразные ритуальные действия, сопровождающие использование наркотиков: приобретение, подготовка, приготовление, характер и язык общения внутри группы в течение этого времени, «выходы» из процесса — всего того, что становится «пред и пост» занятием. Закрепляясь в культурных привычках, эти ритуальные сопровождения часто превращаются в центральные компоненты жизни пользователей.

Процесс привыкания сопровождается также усвоением молодежью и подростками специфического языка. Использование слов и выражений закрепляет круг «посвященных», наделяя их особым знанием. Ритуалы — строгая последовательность действий с приписанными им значениями — становятся значимой частью жизненных стилей, включаясь в каждодневные привычки. Многие западные субкультурные исследователи обращали внимание на выработку устойчивой зависимости не только от самого наркотического эффекта, но и от разнообразных культурных обустройств вокруг него: «фенечек» и приспособлений, где физические ощущения (эйфория, снятие напряжения и др.) подпитывают культурные и наоборот. Причем прием разных видов наркотиков предполагает овладение особыми, относящимися только к ним языками и обучение особым социальным и телесным практикам, сопровождающим подготовку, прием и выход из героинового, кокаинового и т.д. состояния. (Г. Паркер и др. 1998). Исследования героиновых и кокаиновых субкультур позволили ряду авторов сделать выводы о том, что стилевые наркотические практики проникают и закрепляются в более широком культурном пространстве современной досуговой молодежной активности уже как внешние элементы других, ненаркотических практик конца 90-ых (Г. Паркер и др. 1998). Эти и подобные исследования говорят о том, что человечество вошло в новое тысячелетие не только вместе с регулярными пользователями «развлекательных» и тяжелых наркотиков, но и с новой составляющей культурного «наследства» уходящего времени.

Характер употребления и использования наркотиков в субкультурном контексте может быть:

  • доминирующим, определяющим по отношению к сопровождающим его культурным практикам. Употребление наркотиков в этом контексте становится стилеобразующим элементом всей жизни подростка, подавляя, вытесняя или меняя смыслы всей системы ценностей, иерархий жизненного успеха и приемлемых способов его достижения. Как правило, это связано с развитием психологической и физической зависимости от тяжелых наркотиков;

  • развлекательным и концентрироваться на меньшей физической зависимости от наркотиков или полном отсутствии таковой;

  • приспособленным, именно это отношение в наибольшей степени характерно для большинства подростков и молодежи использующих «развлекательные» наркотики. Различные виды рабочей («занятой») жизни воспринимаются этой группой молодежи как нечто скучное и обязательное, поэтому досуг они приспосабливают к своему графику так, чтобы «все вписывалось во все». По схожей схеме, они приспосабливают употребление наркотиков к досугу и свободному времени. При этом они могут продолжать заниматься спортом, весело проводить каникулы, влюбляться, быть активными покупателями, проводить ночи вне дома с друзьями и подругами, выпивать в барах и клубах, тусоваться в компаниях — одним словом, делать все то, что воспринимается ими как веселое времяпрепровождение. Среди этих пользователей трудно выделить преимущественно мужские или женские группы, молодежь из каких-то особых социальных слоев.

Молодежная культура приспособила, «разместила» внутри себя использование наркотиков в качестве еще одного дополнительного развлечения. Это происходит как через признание приемлемости таких способов проведения молодежного досуга, так и через усвоение, переработку языков и имиджей наркотиков с помощью моды, медиа и музыки, «питьевой» индустрии — всего того, что так пышно расцветало на молодежных потребительских рынках конца XX века.

На нормализацию потребления наркотиков, особенно, так называемых, легких, невредных, развлекательных, значимо влияет не только дискуссионность и противоречивость «взрослых» медиа дискурсов о законном и противозаконном, легальном и нелегальном. Не в меньшей степени этому способствуют специфические черты молодежных культур конца 90-ых. Среди них — «вращение» молодежных досуговых практик вокруг «миксовых» культурных форм(12) . Не только в музыке, одежде, стилевых «прикидах», клубном и дискотечном сленге, в питейной алкогольной культуре, но даже в дружбе и привязанностях одним из способов их «организации» и упорядочения становится «смесь» (микс). Ее смысл хорошо передается с помощью английского понятия «pick'n'mix»(13) , то есть — «бери, что хочешь, мешай как знаешь». Этот подход к употреблению спиртного проявляется не только в усложнении и увеличении «коктейльных» предложений, но и в стремлении к новым алкогольным экспериментам (например, «текиловым» ритуалам). Развлекательные наркотики «гармонично» вписываются в эти поиски, поскольку предоставляют возможность не просто для расширения ощущений, но и сотворения новых культурных миксов. Например: водка — анаша — водка — дискотека; или пиво — анаша — пиво — анаша — секс. Значимым в этих миксах является «якорение» удачных элементов друг на друге, что способствует привыканию не к какому-то одному, а именно к их сочетанию. Так, например, многие пользователи уверенны в том, что те, кто занимался сексом после такого «коктейля», уже с трудом воспринимают «обычные», традиционные отношения.

Взросление и индивидуализация

Переход от детства через подростковость к взрослости и полному гражданскому статусу занимает сегодня намного больше времени и представляет собой более запутанный и неопределенный путь, чем прежде. Не столь важно, как мы называем этот переход от детства к взрослости — молодостью, подростковостью, поздней подростковостью или ранней зрелостью. То, что мы определяем — есть долгий период полузависимости, когда молодые люди проводят большую часть времени в различных видах обучения и переобучения, продолжительное время живут вместе с родителями, переносят на будущее женитьбу, замужество, партнерство и так далее.

Молодежь растет в пространстве личных успехов и неудач. Несмотря на то, что риск «неудачи» дифференцирован гендером, этническим происхождением, личным физическим здоровьем и благополучием, социальным происхождением — родительским статусом, образовательной квалификацией, характером соседства, каждый юноша или девушка относятся к трансформациям своей судьбы по-своему. Все молодые люди субъективно переживают этот долгий период неопределенности, отсутствия уверенности в своем равенстве с другими, в своей личной и социальной конкурентоспособности со сверстниками. Много и усердно занимающиеся студенты испытывают не меньшее напряжение, чем скучающие, не включенные ни в какие виды образовательных практик молодые продавцы или даже отбывающие наказание молодые преступники.

Эти субъективные переживания, личностные опыты, гаммы ощущений, сопровождающие преодоление неопределенности в обществе риска, являются результатом индивидуализации (У. Бек 1992), способы и пути которых закрепляются в виде индикаторов их собственных представлений. Ожидать какой-то социальной или политической поддержки уже не приходится, поэтому все внимание переключается на поиски своих способов самопрезентаций и побега от неудач. Иначе говоря, молодые люди начинают понимать, что они могут получить лишь то, что зависит от них самих. Этот способ концептуализации жизненного пути серьезно отличается от представлений, развитых внутри субкультурных подходов. Новые молодежные формирования уже совсем не в такой степени, как в пост-военные годы, дифференцированы первоначальным культурным капиталом (классовое происхождение, образование, гендер, этничность и др.).

Нормализация употребления наркотиков связана именно с таким способом обыденного «теоретизирования», способом личной расстановки акцентов в своих представлениях о характере «приспособления» к правилам игры в обществе риска. Один из путей — это рутинизация управления риском. Как пережить череду неуспехов и преодолеть нерешительность перед новым «испытанием»? А может быть, и нет никакого риска, если его слишком много? К состоянию риска начинают привыкать, вырабатываются новые защитные реакции: цинизм, «пофигизм», «какбыизм», имитирующие сопротивление или, наоборот, абсолютное принятие всеобщей неопределенности. Кто может гарантировать сегодня, что получаемое образование действительно чего-то стоит, и что соответствующая ему работа действительно будет получена? Неизвестно, стоит ли на самом деле стремиться к созданию семьи, если все вокруг говорят о том, что это очень большой риск? Стоит ли заниматься усиленно спортом, например бодибилдингом, если ты рискуешь превратиться потом в «развалину»? Выигрыш лотереи становится столь же реальным выходом из неопределенности, как и отчаянная борьба за существование.

Употребление наркотиков, помещенное в этот контекст, выглядит более простым решением, чем, например, сложный вопрос о принятии на себя ответственности за выбор будущей профессии или решение о переезде из родительской квартиры в собственное жилье. Это как раз то, что взрослые не способны понять. В их контексте решение о первой (и повторных) пробах наркотиков является самым серьезным, а последствия — самыми рискованными, в то время как для молодежи это решение выглядит практически беспроблемным.

Это вовсе не означает того, что новые культурные практики, сопровождающие процессы индивидуализации, способствуют оправданию потребления наркотиков, выводя их из зоны общественной критики. Рациональность потребительского решения является в действительности неким самообманом. Однако пользователи наркотиков применяют тот же самый способ принятия решения, как это делают многие другие по отношению, например, к «уважаемым» привычкам — курению сигарет, употреблению алкоголя, не говоря уже о таких «экзотических» развлечениях, как автогонки или скалолазание. Во всех этих примерах человек принимает собственное решение, сам идет на определенный риск, сравнивая величину удовольствия и некие функциональные преимущества от данных своих привычек — с одной стороны, с потенциальной опасностью и ловушками, подстерегающими на этом пути, — с другой. Примечательно, что нелегальность использования наркотиков и их хранения редко кто из пользователей воспринимает как ключевой фактор риска. Не является таковым до определенного времени и собственное здоровье. Риск чаще всего связан с опасностью обнаружения родителями и учителями, а также последующими санкциями, которые могут восприниматься как заведомо несправедливые, но неизбежные.

Для раскрытия разнообразных контекстов как собственно наркотических, так и сопутствующих практик, мы использовали качественные методы исследования, которые позволили проникнуть в смысл молодежных стратегий. Респонденты говорили не о наркотиках, а о важности досуга и друзей, о времени, проводимом ими вне дома и школы, о важности для них любого способа, позволяющего «убежать от скуки». Они говорили обо всем том, что воспринимается ими в качестве антиподов скучному бремени ответственности, постоянной борьбе за успеваемость и посещаемость, выяснением отношений с родителями, учителями и преподавателями, а затем — с коллегами или работодателями. Они уже давно поняли, что следует очень внимательно и осторожно относиться к расспросам родителей о наркотиках. Представления родителей о риске и опасности позитивного отношения к наркотикам, по их мнению, настолько далеки от реальности, преувеличенны и мало информативны, что лучше вовсе не говорить правду, мистифицировать события, потому что взрослые просто не способны, в силу своего возраста и менталитета, разобраться в этих вопросах. На самом деле молодые люди всегда в той или иной мере сравнивают цену вознаграждения за риск с тем, как далеко они собираются зайти в своих поисках эйфории, каким способом планируют выйти из нее, например, с помощью алкоголя или других более легких наркотиков. Общение с респондентами продемонстрировало, что довольно часто этот путь является тщательно разработанным и продуманным процессом. Другое дело, что разрабатывается и продумывается он в их собственных терминах. Так, например, подростки, отказавшиеся от подобного экспериментирования, при оценке поведения своих наркотизированных сверстников часто говорили о том, что это их собственные «самостоятельные, вполне осмысленные решения». Одной из ярких иллюстраций индивидуализации является факт того, что не-пользователи не просто терпимо относятся к пользователям, но и считают при этом, что «это зависит только от самих ребят, если они сами хотят себя убивать, пусть убивают». Не всегда, но довольно часто и сами пользователи отвергают решающее значение давления со стороны сверстников на принятие своего решения, полагая, что они несут индивидуальную ответственность, оставаясь «с глазу на глаз» с наркотиками. Они не отвергают риск, не рассматривают себя как неуязвимых, они допускают возможность случайных неудачных опытов и негативных последствий, но это является составляющей частью ритуалов тех, кто выбирает этот путь. Они принимают свою уязвимость, но не считают нужным нести моральную ответственность перед другими за то, что делают по собственной воле и желанию.

Таким образом, анализ современного поля наркотизма предполагает внимательное рассмотрение всех нюансов «независимых» аргументаций. Кроме тщательного отслеживания статистики, демонстрирующей уровень и темпы роста наркотизации современной молодежи, очень важно вслушиваться в то, как об этом говорят сами подростки (как пользователи, так и сочувствующие), их родители, учителя и другие социальные наставники, анализировать официальные и медиа дискурсы, циркулирующие в обществе вокруг этой проблемы. Индивидуальное решение, которое принимает каждый отдельно взятый подросток, является лишь одним, отнюдь не изолированным звеном в целой цепочке культурных выборов, принятие или отвержение которых и составляет актуальный контекст его взросления.

Предпринятый в этой статье анализ является общим теоретико-дискурсивным фоном для рассмотрения результатов нашего исследования.

  1. В данном контексте я рассматриваю наиболее общие тенденции. Очевидно, что определенная часть молодежного потребления продолжает зависеть от материального статуса семьи. В первую очередь, это относится к детям зарождающегося слоя новой российской буржуазии и отчасти — выходцам из среднего класса.

  2. Использование понятие «молодежь» применительно ко всем группам достаточно условно. Естественно, что включение в новые потребительские практики различных молодежных групп значимо зависят от их стилевых характеристик, которые в свою очередь зависят от гендерного, социально — классового и этнического опыта взросления.

  3. Этот вопрос выходит на более широкую проблему молодежных стилей жизни. К сожалению, я вынуждена в рамках этой статьи сосредоточить внимание лишь на одной стороне денежной составляющей стиля — специфике трат, а специфику поиска источников (заработок, добывание, доставание) оставить для следующего анализа особенностей молодежного потребления.

  4. Одной из последних интересных попыток анализа современных молодежных субкультурных российских сцен является работа питерских авторов (Костюшев, 1999). К сожалению, в ней не анализируются процессы нормализации «развлекательных» наркотиков и специфики их сопровождения различных досуговых практик.

  5. Моды, хиппи, гранжисты и другие — это специфические молодежные субкультуры, в поддерживаемый стиль которых входили различные наркотики, призванные актуализировать некие значимые ценности (Омельченко, 2000).

  6. Одним из серьезных отличий «классических» субкультур от миксовых молодежных культур 90-ых является их реальная малочисленность.

  7. Понятие «обычная» молодежь в данном контексте означает, что речь идет не о представителях каких- либо экзотических молодежных групп (хиппи, панки, скинхэды и т.д.), а о молодежном «большинстве», которое никогда не исчерпывалось представителями ярких и красочных субкультурных тусовок.

  8. Здесь и в дальнейшем употребление понятия «пользователь» имеет принципиальное значение. С его помощью наркотизация может быть размещена внутри всего ансамбля молодежного потребления. Пользователь перекликается с понятием «использование», тогда как потребитель — с употреблением. Я уже писала о том, что использование более точно подходит к определению смысла, целей и характера современных молодежных потребительских практик.

  9. НИЦ «Регион» к настоящему моменту провел уже целую серию исследований проблемы молодежной наркотизации. Одним из первых было исследование, посвященное отношениям к наркотикам среди школьников г. Ульяновска. (Е. Омельченко (ред.) 1999).

  10. «Normalization» точнее было бы перевести как обытовление, введение в повседневность. Нормализация в русском языке имеет несколько другой оттенок, чем в английском, поскольку подразумевает «оправдание». Использование здесь термина «нормализация», таким образом, означает выведение наркотических практик из дискурса «исключительности», эстраординарности, редкости, и констатацию их широкого распространения, превращение в обычную, привычную, «нормальную» черту молодежного досуга.

  11. Понятие «наркотическая проба» употребляется для обозначения разовых, эпизодических употреблений. Мотивация их может быть различной. Пробы не обязательно влекут за собой продолжение использования наркотиков. Благодаря им подростки проходят обряд инициации и обретают свой собственный опыт. Этот опыт может быть как положительным, так и отрицательным, однако последующее восприятие любой информации о наркотиках воспринимается уже в контексте собственного переживания.

  12. Подробное описание этой культурной практики дается в статье Хилари Пилкингтон (Х. Пилкингтон 2000: 17-29)

  13. Название магазинов самообслуживания со сладостями в Англии и других европейских странах, в которых покупатель сам выбирает и накладывает по пакетам разные сорта конфет. В контекстах культурных исследований современных молодежных практик данный термин принято использовать для обозначения способа культурных выборов различных элементов из существующего предложения. Эти «сладости» собираются в один «пакетик», выражая то, что в наибольшей степени отвечает собственной идентичности молодежи. Потом они в любом порядке потребляются.