Центр изучения молодежи Поколения.net Субкультуры и жизненные стили Международный фестиваль социальной рекламы Виноградарь Бизнес-исследования и консалтинг
Найти
КАЛЕНДАРЬ

Сентябрь 2017

НЕД. 1 2 3 4 5 6
ПН 4 11 18 25
ВТ 5 12 19 26
СР 6 13 20 27
ЧТ 7 14 21 28
ПТ 1 8 15 22 29
СБ 2 9 16 23 30
ВС 3 10 17 24



Клуб Московской Школы Политических Исследований



Центр молодежных исследований ГУ-ВШЭ в Санкт-Петербурге

очерк 6. Модели реагирования родителей на проблему молодежной наркомании


Ирина Тартаковская

Наверное, трудно найти такую социальную группу, которая бы больше страдала от употребления наркотиков, чем родители наркоманов. Даже сами молодые (и не только молодые люди), испытывающие наркотическую зависимость и связанные с ней физические и моральные страдания, по крайней мере, являются жертвами собственного выбора, пусть нередко и иллюзорного, но все же продиктованного какими-то соображениями: желанием присоединиться к референтной группе, любопытством, наконец, просто поиском новых способов получения удовольствия. В любом случае, какие-то мотивы "за" в большинстве случаев у них были. Что же касается родителей, то они сталкиваются с последствиями чужого выбора, чужого решения, благодаря которому обычно меняется вся их жизнь - причем меняется таким образом, что они чувствуют себя совершенно бессильными перед случившимся несчастием. Поэтому очень часто на предложение интервьюера продолжить предложение: "Больше, чем употребление наркотиков, я боюсь, что мой ребенок…" наши респонденты отвечали: "Не знаю, больше, наверное, ничего, наверное, это самое страшное" (отец, 36 лет, Казань).

В ходе исследования было проведено 35 интервью с родителями, чьи дети по экспертным оценкам были отнесены к "группе риска", т.е. были квалифицированы по тому или иному критерию как "трудные подростки". Помимо этого о типах родительской реакции позволили составить представление 5 фокус-групп и 9 родительских собраний, проведенных во всех школах, отобранных для исследования во всех трех регионах: Ульяновской области, Самарской области, республике Татарстан.

Вполне естественно, что главной причиной, определяющей степень и форму родительской реакции на проблему наркомании, является актуальность этой проблемы в данной конкретной семье. В этом смысле можно говорить об огромной разнице между теми родителями, которые имели реальный опыт прохождения этой ситуации, т.е. чьи дети оказались затронутыми этой социальной болезнью, и всеми остальными, для которых наркозависимость их детей пока существует лишь как потенциальная угроза. Прежде чем приступить к анализу полученного в рамках исследовательского проекта материала, необходимо напомнить о том, что наши данные не претендуют на репрезентативность и, соответственно, на описание всех возможных моделей родительского реагирования на молодежную наркоманию. Так, в число наших респондентов не попали как высокообеспеченные люди, имеющие возможность пользоваться услугами дорогих платных медицинских центров, так и находящиеся на другом социальном полюсе маргиналы, которые имели проблемы с законом, сами употребляли наркотики и т.п. К тому же сама деликатность темы накладывала значительные ограничения на коммуникацию с респондентами - некоторые из них, очевидно, были не вполне искренни и не стремились посвящать интервьюеров в тонкости своих отношений с детьми. Здесь в полной мере срабатывала традиционная российская мифологема, представляющая семью как замкнутое на себя пространство, которое следует охранять от посторонних глаз: "не выносить сор из избы".

Поэтому основная масса интервью с родителями наркоманов была представлена членами общественной организации "Матери против наркотиков"(1), т.е. теми, кого обстоятельства уже вынудили выйти в публичное пространство и открыто заявить о своих проблемах. Помимо них, лишь несколько человек решились признаться в том, что их дети имели эпизодический опыт употребления наркотиков, причем все они относят этот опыт к прошлому и надеются, что он не повторится.

Таким образом, на основании проведенных глубинных интервью, групповых интервью и фокус-групп целесообразно оказалось выделить три категории родителей:

  • те, чьи дети определенно употребляли наркотики;

  • те, кто прямо не говорит об употреблении детьми наркотических веществ, но считает эту угрозу очень реальной;

  • тe, кто считает свои семьи условно благополучными, а угрозу молодежной наркомании - гипотетической. Рассмотрим их по отдельности.


Часть 1. «У нас одна общая беда»

Прежде всего, следует заметить, что родители наркоманов являются вполне реальной социальной группой, которую отделяет от других людей не только общность опыта, но и целый комплекс трудноразрешимых проблем, вокруг которых в основном и строится их социальная жизнь.

Первое, о чем говорили наши респонденты, имеющие детей наркоманов, - это ощущение сильной изоляции, прозрачной социальной стены, которая отделяет их от остального, "нормального" мира: "Во всех наших семьях дети употребляют наркотики. Мы живем только взаимовыручкой. Потому что на работе мы делаем вид, что у нас все нормально. Мы молчим. Может, кто-то и догадывается, но мы делаем вид, что все нормально. Приходим домой и окунаемся в эту атмосферу, где постоянный страх. Мы боимся, придет ли сегодня домой ребенок или нет. Останется он жив сегодня или нет. Заберет его милиция или нет. Мы живем в постоянном страхе и стрессе. В таком напряжении мы живем каждый день, а уж если задерживается где-то после 12, то вообще места себе не находишь. В голову идут только черные мысли. Вся семья испытывает стресс. Бесспорно, даже не только школьники, но и младшие дети, которые ходят в детский сад. Они тоже хотят - скрыть это, они тоже не хотят выносить сор из избы. Чтобы никто не сказал, что у нее сын наркоман. Это говорят только те, кого не коснулась эта беда" (мать, "МПН", Ульяновск). Приведем еще одну цитату: "Я больше года молчала. Одна боролась. Друзья, родственники не знали. А потом узнали. Сын больше месяца лежал в больнице, к нему никто из родственников не пришел. Отношение к родственникам изменилось. Они видят, что я замкнулась, не откровенна. Уже не хожу к ним. Не присоединяюсь к их радости, не слушаю их хорошие новости. У меня до конца жизни будет моя боль. Я не могу примкнуть к их радости. Они тоже стали меня избегать. Если раньше они меня приглашали, то теперь я все узнаю после. Сын все это очень переживает. Ведь со стороны говорят: "Ой, да он наркоман. Они все - подонки. Значит, у него такие родители. Их надо стрелять. С ними разговаривать нельзя" (мать, "МПН", Ульяновск).

К домашним проблемам, связанным непосредственно с состоянием ребенка, прибавляется еще и стигматизация со стороны общества. Родители наркоманов чувствуют себя заведомо исключенными из нормальной жизни. Подобный эффект отмечала в своем исследовании семей, имеющих в своем составе детей-инвалидов Е.Р. Ярская-Смирнова: "Если окружение отвергает ребенка, родитель оказывается депривированным от возможности достижения своих целей. Более того, те родители, дети которых обесценены в системе культуры, самообесцениваются как родители" (Е. Ярская-Смирнова 1997: 103). Если это верно относительно родителей просто больных детей, то эффект отторжения родителей, чьи дети больны такой социальной болезнью, как наркомания, во много крат выше. Первой реакцией поэтому бывает сильнейший психологический стресс: "Я упала и выла, мне плохо было, когда я убедилась, что он наркоман" (мать, "МПН", Ульяновск). Важно отметить, что, несмотря на устойчивую моральную панику вокруг проблемы подростковой и молодежной наркомании, родители наркоманов, как правило, не предполагали, что это проблема может коснуться конкретно их семьи: "Я и не думала, я даже не думала об этом, что такое может произойти" (мать, около 50 лет, Ульяновск); "Для меня это было неожиданностью, я думала, что, скорее, он начнет пить" (мать, около 40 лет, Ульяновск). Обнаружение истины происходило не в результате признания подростка, а практически всегда случайно: "Да, я нашла шприц, я нашла шприц, я не знала, как вести разговор, чтобы, так сказать, не испугать его" (мать, около 50 лет, Ульяновск); "Смотрю, на вещах вот эти капли клея" (мать, 38 лет, Самара). В качестве "улики" чаще всего выступает вещь, предмет, ассоциирующийся с приемом наркотиков, но не состояние самого ребенка: "Определить такую вещь сложно. У нас обычные нормальные семьи. Мы даже не задумывались об этом. Определить это сложно еще потому, что общество не знает такой проблемы. Люди вообще не знают, что такое наркоман. Литературы нет. Информации нет. Только недавно стали что-то давать. А раньше же вообще ничего не было… Попробуйте определить. Ну, пришел домой с узкими зрачками, но и ведь запаха нет, его не качает. Как его определить, если я не знаю никаких симптомов" (отец, "МПН", Ульяновск). Таким образом, проблема наркомании предстает в массовом сознании как грозная, но плохо атрибутированная: почти все слышали об этом, но не представляют себе, как это выглядит. Лишь задним числом родители наркоманов могли вспомнить какие-то странности в поведении своих детей. Следующим шагом обычно бывает попытка как-то повлиять на сына или дочь силой родительского влияния и авторитета: "Потом уже начались мои личные убеждения, бесконечные объяснения, так сказать" (мать, около 50 лет, Ульяновск); "Конечно, я его сильно отругала. Можно сказать, даже хотела избить, ремень взяла. Он у меня убежал" (мать, 38 лет, Самара). После того, как родители убеждаются, что подобные меры воздействия неэффективны и решить проблему в рамках своей семьи не удается, для них наступает длительная и мучительная стадия, в ходе которой они пытаются справиться с проблемой при помощи доступных им социальных ресурсов.

Опыт взаимодействия практически со всеми специализированными социальными институтами оценивается родителями молодых наркоманов как преимущественно неудовлетворительный: "У нас безысходное положение. Нам никто не поможет, кроме нас самих" (отец, "МПН", Ульяновск). Куда родители пытаются обратиться за помощью? Прежде всего, это наркодиспансеры, центры медицинской и психологической реабилитации, правоохранительные и административные органы. Взаимодействие с каждой из перечисленных инстанций порождает свои специфические проблемы, из-за чего оно оценивается как неэффективное.

Так, применительно к лечебным учреждениям родители жалуются на практическое отсутствие результатов лечения: "Лечение в наркодиспансере абсолютно, так сказать, никакого действия не возымело" (мать, около 50 лет, Ульяновск); "Нарколог давал советы, никакого лечения. По поводу лечения наркомании - не знаю, как там лечат, что там лечат. По моему мнению, там и не помогают. Кололся до тех пор, пока с гепатитом не попал в больницу. Но после лечения стал колоться еще сильнее. Он там не вылечился" (мать, "МПН", Ульяновск). Помимо этого общение с наркологическими учреждениями оказалось чреватым серьезными морально-психологическими издержками: "А контингент в наркодиспансере страшный, там и наркоманы, там и алкоголики. Может, там и есть люди, которые хотят помочь, но здесь им не дают выздороветь…" (мать, около 40 лет, Ульяновск); "Я разговаривала с врачом К. - очень грубый. Очень резкий. Даже пытаться ему сказать что-то нельзя. Он уже наркоманов за людей не считает" (мать, около 50 лет, Ульяновск). Следующая серьезная проблема - это высокая стоимость лечения, которая делает многие медицинские центры практически недоступными для обычной семьи: "Врачам нужны деньги. Они тебя не слышат. Они только спрашивают: сколько получает отец?" (отец, "МПН", Ульяновск); "Там такая "морда" нас встретила. Первым делом спросили, сколько я получаю, сколько дочь колется. То есть у них заинтересованность финансовая…" (отец, "МПН", Ульяновск); "Я узнавала все эти анонимные кабинеты, телефоны до сих пор в сумке лежат. Но дело в том, что никто не дает гарантии. Вот я потрачу огромные деньги, а результата не будет" (мать, около 50 лет, Ульяновск). Само собой разумеется, что это субъективные оценки родителей. Но как бы ни были они искажены и пристрастны, факт остается фактом - никому из детей, проинтервьюированных нами респондентов, лечение не помогло.

После (и наряду) с неудачными попытками лечить нередко предпринимались попытки воздействовать силами правоохранительных органов. Мотивировались они нарастающим чувством беспомощности и возникновением уже нового уровня проблем: не просто страха за судьбу ребенка, но сложностью проживания в ближайшем окружении наркомана: "У нас была хорошая раньше квартира, как у всех людей, - ковры, паласы. Он вынес все. Даже стулья. Гардины все снял. Ножницы, пинцеты. На рынок все относил. Сам все продавал. Все наши вещи унес. Я деньги занимала, чтобы собрать дочь в школу. Мы спали на своих вещах. А потом он и это уже отнес, что купила дочке" (мать, около 40 лет, Ульяновск); "Я до сих пор не могу себе представить, как это можно было все продать - квартиру, все с себя, буквально детские игрушки продать" (мать, "МПН", Ульяновск). Ребенок становится уже не только жертвой, но и врагом, и меры воздействия ужесточаются: "Ее в больницу положили с милицией. Буквально с милицией, потому что невозможно было достучаться до нее" (мать, "МПН", Ульяновск); "По делам несовершеннолетних уже приходила. Говорю, ну… как-то у нас такой вот получился взрыв, что ли, такого вот беспредела. Ну, я чувствую, что я не могу с ребенком совладать… единственный совет они мне дали, вот, - в колонию по несовершеннолетним отправить. Единственный выход" (мать, 38 лет, Самара).

Дальше многое зависит от конкретных обстоятельств. Иногда, если воздействовать на ребенка или хотя бы его обезвредить не удается, отчуждение достигает своего апогея: "Лично я бы изолировала этих больных людей на несколько лет. Я бы им устроила, не знаю, как это называется, ну, что-то типа отделений специальных для наркоманов… Многие мамы даже и рады были бы, чтобы их сыновья умерли от передозировки. Потому что жить так дальше невозможно" (мать, около 40 лет, Ульяновск). Обычно, однако, родители оказываются не готовы полностью отказаться от своих детей: "… я воспитывала ребенка одна… А для чего? Для этого интерната что ли его воспитывала? Уж как-нибудь буду биться сама" (мать, 38 лет, Самара). Вообще же для родителей наркоманов характерно весьма скептическое отношение к правоохранительным органам: "Что ждать от милиции… Они ловят тех, кто колется, а не тех, кто распространяет. Распространителей они охраняют. Милиция имеет с этого хороший доход. Они живут этим" (отец, "МПН", Ульяновск); "Наркомана в каком случае сажают? Если его даже милиция выдоить не может. Ты бесполезен сегодня на улице, ты садись. Он все выгреб и полез к другим, а пока у него что-то есть, и криминала нет, они будут его пасти. Ведь как получается, наркоман идет на точку, покупать. Его встречает милиция, избивает, отнимает деньги. Но чтобы тот делец не страдал, к нему пропускают через одного. Милиция получает и с наркомана, и с дельца. Наркоман же не может обратиться к той же самой милиции, которая его била, ему скажут, что он накололся и его избили свои. Получается тот же замкнутый круг. Вот он занял деньги, чтобы купить наркотики, а их у него отняли. Теперь он должен раздобыть где-то в 2 раза больше, чтобы отдать долги и купить новую дозу. Его вообще считают, как мусор. Его никто не выслушает" (отец, "МПН", Ульяновск). Таким образом, на сотрудничество с этой стороны родителям рассчитывать также не приходится, милиция воспринимается скорее как потенциальная угроза, чем как защита. Более того, среди многих родителей распространена точка зрения о том, что правоохранительные структуры реально переплетены со структурами наркоторговли и связаны с ними взаимовыгодными отношениями, а в силу этого вовсе не заинтересованы в эффективной борьбе с наркоманией. Далее можно выделить несколько базовых стратегий поведения. Часть родителей продолжают пытаться "вытаскивать" ребенка самостоятельно, от случая к случаю пытаясь обращаться к помощи специализированных органов, но в основном рассчитывая на собственные силы: "И вот это вот мы три года лазили по подвалам… Мы лазили по бензоколонкам. Мы лазили везде, везде, везде… Все притоны, все вот это… все-таки выбили своего ребенка" (мать, 38 лет, Самара). К такой стратегии, видимо, скорее прибегают родители подростков более младшего возраста. Другая стратегия заключается в поиске альтернативных, негосударственных и некоммерческих организаций, которые могли бы помочь их детям: "Если бы мы не видели эти центры. Мы видели тех ребят, которые по 3-5 лет сидели на героине, и увидели, как они изменились спустя полгода после нахождения в этом центре. У них сознание меняется полностью. Там был один парень, у которого ежедневная доза была 1 грамм. Сколько стоит 1 грамм героина? И это не наши цены, это московские. Там в два раза цены выше. У него нет ни семьи, ни родителей. Где он ежедневно возьмет две тысячи рублей? Побывав в этом центре полгодика, человек совершенно изменился. И теперь это ему совершенно не нужно. У него другие цели и задачи. Он уже совершенно другое ищет. Ему хочется жить чисто по-человечески" (отец, "МПН", Ульяновск); "Чем еще выгодны эти "12 шагов" - это то, что они смогут в любом таком городе, где есть такая программа, прийти в любую другую группу, и там его выслушают" (отец, "МПН", Ульяновск). Надо сказать, что именно такие альтернативные центры вызывают у родителей наркоманов наибольшее доверие в качестве институтов, к помощи которых они могут прибегнуть. Главная отличительная их черта - это отсутствие отношения к наркоманам как к стигматизированным, исключенным из нормального социума людям: "И вот эта программа предусматривает, что нельзя на наркомана смотреть как на изгоя, как на преступника. На него нужно смотреть как на больного человека. Это безнадежно больной человек. Сейчас это уже доказано" (отец, "МПН", Ульяновск). Наркозависимый подросток попадает в коммуну таких же, как он, молодых людей, а не просто "объективируется" как предмет медицинских или психологических манипуляций. Чрезвычайно важен также для родителей тот факт, что в этом случае им не приходится оплачивать чрезвычайно дорогостоящее лечение в обычной клинике: "Лечение будет стоить где-то 10 тысяч на полтора месяца, это на сегодняшний день. Что будет дальше, не знаю. Кто это может заплатить? Лично я не смогу, если не продать что-то. Квартиру, например" (мать, "МПН", Ульяновск).

Наконец, некоторая часть родителей, не удовольствовавшись принятыми мерами, пытается расширить свою деятельность из приватной в публичную сферу и присоединиться к общественным организациям, объединяющим людей, реально столкнувшихся с этой проблемой. Наиболее распространенным вариантом является сеть объединений, имеющих общее название "Матери против наркотиков". В этом случае предметом их заботы становятся не только их собственные дети, а семьи наркоманов как специфическая социальная группа: "У нас одна общая цель - помочь им. Поддержать их. У нас одна общая беда. В принципе, у нас отношение к наркоманам одинаковое" (отец, "МПН", Ульяновск). Важное следствие участия в этих организациях - преодоление социальной изоляции, усугубляющей чувство безнадежности, охватывающее родителей наркозависимого подростка. Даже если вылечить его полностью не удается, участие в объединении позволяет родителям расширить свои социальные сети и не замыкаться на своих несчастьях. Помимо этого возникает бесценная возможность обмена опытом. Эту стратегию, наиболее глубоко осознанную и последовательную, можно выразить в виде формулы: "научиться с этим жить".


«Доверяй, но проверяй»

Как уже было отмечено выше, подавляющее большинство наших респондентов отрицали, что их дети имели какой-либо опыт знакомства с наркотическими веществами (хотя нередко их слова расходились с оценкой их детей учителями, сотрудниками инспекций по делам несовершеннолетних и других экспертов). Это лишний раз говорит о том, что мир, в котором обитают подростки, чаще всего бывает совершенно непроницаем для их родителей. Многие из них отмечали, что знают своего ребенка только с одной стороны, его жизнь в публичной сфере (за исключением школы) может требовать другой социальной маски: "Хотим мы этого или не хотим, но они найдут 1000 способов, нас обведут вокруг пальца и сделают по-своему" (мать, родительское собрание, 8 класс, Димитровград).

Тем не менее, многие родители, даже если и надеются, что конкретно их семьи эта проблема не коснется, предпринимают различные профилактические меры, призванные предотвратить употребление их ребенком наркотиков. Анализ индивидуальных и групповых интервью, фокус-групп позволил выделить несколько базовых элементов стратегий, к которым прибегают родители детей из "группы риска": контроль, доверие, создание хобби, вторжение на внешнюю территорию, перекладывание ответственности, профилактические беседы о вреде наркомании.


Контроль

Попытки ужесточения контроля являются одним из базовых типов реакции на угрозу вовлечения ребенка в наркоманию (как и на любые другие проблемы с ребенком). Наиболее простой способ контроля - это минимизация соприкосновения подростка с окружающим миром: "Я его вообще не выпускаю вечером гулять. После 6 вечера он под моим контролем. Я его стараюсь не отпускать" (мать, родительское собрание, 8 класс, Самара). Однако эта практика может применяться лишь ограничено, по преимуществу по отношению к младшим подросткам. Более распространена все же не изоляция, а политика "периодических проверок": "Всегда приглядываюсь, хоть они и возмущаются: "… Ты нам не веришь", - а я все равно проверяю. Нравится, не нравится, мой долг родительский - проверить. Я всегда говорю: доверяй, но проверяй… Допросы устраиваем всякие: куда пошел, где был, чтобы во столько-то пришел. Ванька-то вот как пошел гулять - чтоб через каждый час пришел, чтобы я на тебя посмотрела" (мать, около 40 лет, Димитровград). Контролироваться может как сам ребенок, так и его окружение: "Мои действия: я прихожу и переворачиваю все. - Интервьюер: "В смысле?" - Р.: "В доме у них, не стесняясь родителей, вместе все, его прям так за руки беру, вытрясаю его". - Интервьюер: "У друга?" - Р.: "Не имеет значения, мне разницы никакой нет" (мужчина, около 50 лет, Ульяновск). Контроль как центр всей стратегии воспитания наиболее характерен для полных семей с традиционным распределением родительских ролей, с властными, авторитарными отцами.


Доверие

Этот тип поведения предполагает существование большой степени психологической близости с ребенком, при которой он(а) сам(а) добровольно посвящает родителей во все детали своей жизни: "Если у тебя дочка, то надо разговаривать с ней, как с подругой" (мать, родительское собрание, 8 класс, Набережные Челны); "Чем больше дети тебе доверяют, тем больше ты входишь в их круг. Надо входить в их сферу, чтобы они тебе доверяли" (мать, родительское собрание, 8 класс, Набережные Челны). В случае наличия таких доверительных отношений родители надеются, во-первых, иметь высокую компетентность в области жизненных обстоятельств своего ребенка, во-вторых, обладать достаточным моральным авторитетом, чтобы уберечь его/ее от неверных, с их точки зрения, поступков. На первый взгляд, модель контроля и модель доверия являются противоположными и ассоциируются с разными типами семьи: соответственно - традиционно-патриархальной и либеральной (или, в терминологии, предложенной С.И.Голодом и А.А.Клециным, "детоцентристской"(С. Голод, А. Клецин 1994: 5-18)). Однако на самом деле оба эти элемента стратегии очень часто присутствуют в одной и той же семье и даже у одного и того же родителя. Отчасти это объясняется переходным характером современной российской провинциальной семьи, представляющей собой сложный синтез традиционных, советских и постсоветских культурных норм, но в большей мере, на наш взгляд, связано с самим характером родительского конструирования своей семейной жизни. По ходу наших интервью мы имели дело именно с результатами такого конструирования, с нарративами, иллюстрирующими представления наших респондентов о своих детях и их проблемах. Очень многое в этих нарративах диктовалось их представлениями о социальных нормах, о том, какими должны быть их отношения с детьми, как должны себя вести хорошие родители. В реальности, которая была известна нам частично со слов экспертов, частично из наблюдения, детско-родительские отношения представляли собой сложный набор порой весьма противоречивых практик, зачастую интерпретировавшихся участниками этой коммуникации совершенно по-разному.

Предметом данной статьи, однако, являются именно родители и их модели реагирования на угрозу молодежной наркомании, поэтому в своем анализе мы будем опираться преимущественно на те смысловые конструкты, которые они продуцировали по ходу интервью.


Создание хобби

Так можно определить третий распространенный элемент стратегии, применяемый родителями. Он основан на той идее, что одной из главных причин включения в наркоманию служит отсутствие у подростка социально приемлемых интересов, "вакуум в голове" плюс наличие ничем не заполненного свободного времени: "Если он чем-то занимается, если у него есть какая-то цель в жизни - он не будет употреблять наркотики. Если он знает, что ему надо правильно построить отношение к девочкам, правильно построить жизнь. Если родители отгородят его от дурной компании, то он не должен выйти из-под их влияния" (мать, родительское собрание, 8 класс, Димитровград). Чаще всего это бывают спортивные секции, маркирующие несовместимый с наркоманией "здоровый образ жизни": "Стрельбой из лука занимается. Понадобилось ему оснащение. Я говорю: "Сергей, в него нужно вложить деньги, чтобы у него появился интерес, чтобы дальше он мог заниматься этим видом спорта". Потому что до какого-то времени интерес был, а потом он иссяк. Я чисто интуитивно почувствовала, что ему надо купить то, то и то, чтобы он как-то почувствовал, что он растет" (мать, 37 лет, Тольятти). Но возможны и другие способы "духовного воспитания": "По моему требованию на все открытия выставки, что у нас в художественном музее проходят, концерты, он ходит со мной. Все концерты, вот уже 2 года, берем абонемент. Симфонический оркестр приезжает, он ходит со мной - хочет он, не хочет. Кстати, последние концерты были - он спит, где-то в середине концерта он полностью не слышит, начало и конец" (мать, 46 лет, Димитровград). Последняя цитата показывает, что "создание хобби" может иметь и чисто символический характер: чаще всего, родители заполняют свободное время ребенка, исходя из собственных соображений о том, что ему будет полезно. Как уже отмечалось в исследованиях по фамилистике, семья выбирает ту стратегию, которая способна поддержать или укрепить ее социальный статус, поэтому образцы и типы семейной жизни не только конструируются на основе личностных качеств и культурных традиций, но и подвергаются влиянию модели социальной политики, проводимой в обществе.


Вторжение на "внешнюю территорию"

Эта форма поведения характерна для родителей, дети которых сталкивались с проблемами взаимоотношений со своими сверстниками. Собственно говоря, вся диалектика детско-родительских отношений применительно к интересующей нас проблематике основана на взаимной борьбе соперничающих "сил": взрослых агентов "правильной" социализации, выражающих набор доминирующих в социуме ценностей (сам по себе весьма противоречивый), и носителей "контрнорм" и "контрценностей", ассоциирующихся с собственно молодежными субкультурами. В принципе, большинство родителей чувствует себя в этом отношении очень неуверенно: взаимоотношения в подростковой среде для них непонятны и неподвластны контролю: "Возрастная психология имеет негативное влияние на это. От 15 до 20 с лишним у детей психология коллектива. Они считают, что друзья - это все, самое главное, а родители и бабушки с дедушками - вечные. Для них важнее, что скажут друзья, чем родители. У них стадное чувство" (отец, родительское собрание, 8 класс, Ульяновск). И все же иногда родители пытаются вторгаться непосредственно в подростковую группировку, чтобы выручить своего ребенка: "Пришла вечером я после работы, следом заходит мальчик мой… И я вижу, у него щека красная. "Что случилось?" Он, значит, начал там как-то уклончиво, ну, тоже неудобно, что говорить - парень. Ну, начал там, ну, так, так. Ну, я чувствую, что что-то не так. Вижу - глазки куда-то бегают. Думаю, что-то случилось: "Давай, говори"… И вывела я его все-таки на то, что его ударил один мальчик, причем старше возрастом… И в итоге мы пошли. Я его взяла за руку, хоть как ему ни было стыдно, мы пошли разбираться с этим мальчиком. Там, когда мы подошли, там была группа сидела этих мальчиков. Ну, я немножко грубовато поступила. Но этого хватило года на два, наверное, на два с половиной. Потом началось все вновь и причем опять с этими же мальчиками" (мать, 43 года, Ульяновск). Несколько более успешная модификация этой стратегии заключается в том, чтобы, наоборот, предоставить группам подростков "свою площадку", т.е. "разомкнуть" социальные границы между миром детей и взрослых, так сказать, со своей стороны: "Надо, чтобы дети не сидели в подъездах или на улице, а приходили домой с друзьями. А то многие бояться грязи и шума. К нам всегда приходят. Мне они не в тягость" (мать, родительское собрание, 8 класс, Самара).


Перекладывание ответственности

Суть этого элемента родительской стратегии заключается в привлечении к проблемам своего ребенка соответствующих "компетентных органов" (иногда образовательных, а иногда и правоохранительных): "Были приводы в милицию. Она прогуливала уроки, мне пришлось самой обратиться в детскую комнату милиции, к участковому… Обращалась к классному руководителю. Она однажды пришла домой "поддатая" с подружками. Я предупредила классную руководительницу. Она с ней говорила" (мать, 33 года, Тольятти). Такая практика может стимулироваться ощущением беспомощности, отсутствием моральных и властных ресурсов, позволяющих лично влиять на ребенка. Но, помимо прочего, она уходит корнями в глубоко укорененную, специфически советскую идеологию, в контексте которой главным агентом социализации должно являться государство, на котором и лежит ответственность за то, чтобы ребенок вырос "достойным гражданином", т.е. был "правильно социализирован": "Должны те, с кем он больше времени проводит. Мы же не будем с ним ночью разговаривать, спать ему мешать. Работать нам нужно, тоже правильно. Потому что меньше работать будем - кормить его нечем будет. Тогда еще хуже будет… У учителей в школе зарплата низкая, это понятно, очень низкая. Она провела урок, и все. Нет заинтересованности. Поэтому винить родителей неправильно. А у нас сейчас в настоящее время хулиган ты в школе - и сразу: "Мама с папой плохо воспитывают" (отец, около 35 лет, Ульяновск). "И у меня даже была мечта такая - вот он занялся у-шу, я мечтала о тренере, о таком мужчине, то есть вот папе некогда, мне некогда, ну, мы не можем ребенка своего, так сказать, с ним провести больше времени в силу, так сказать, своей занятости" (мать, около 40 лет, Димитровград). Другим институтом, на который родители мальчиков возлагают особые надежды, может служить армия: "Перебеситься они должны вот в период 17-18 лет… Дальше уже в 18 лет все, служба в армии… Он уйдет из армии, мужиком хоть станет, в конце концов… В принципе, я так и настраиваю, на армию" (отец, около 45 лет, Ульяновск).


Профилактические беседы о вреде наркомании

Это наиболее распространенная мера воздействия родителей на подростков. Она зачастую осложняется тем, что сами родители оказываются недостаточно информированными. Большая часть из них упоминала о том, что в школе проводились родительские собрания или лекции, посвященные профилактике подростковой наркомании, но представление о характере распространяемой там информации у многих слушателей осталось самое смутное. Несколько чаще они используют в качестве источника сведений материалы, транслируемые печатными и электронными медиа: "Зову ребенка к телевизору, когда показывают ломку, детей-уродов. Обычно это документальные фильмы" (мать, родительское собрание, 8 класс, Самара). Вообще, родители отдают явное предпочтение не научно-популярной, а эмоционально окрашенной информации: "Они должны видеть наглядно, во что превращается человек. Наркоманы долго не живут" (мать, родительское собрание, 9 класс, Самара); "На лекции дети усидеть и сосредоточиться не могут, а фильмы - это то, что надо" (мать, родительское собрание, 9 класс, Самара); "Лучше фильмы показывать, как человек страдает" (мать, родительское собрание, 8 класс, Набережные Челны).

Все перечисленные выше модели реагирования относятся к категории "активных", т.е. отражают попытки родителей влиять на ситуацию и окружение своих детей. В большей степени они характерны для относительно благополучных семей, т.е. полных, не имеющих острых материальных проблем, тех, где сохраняется какой-то уровень коммуникации с ребенком (или хотя бы иллюзия такой коммуникации). Родители, придерживающиеся подобных моделей поведения, полагают, что они сохраняют контроль над поведением своего ребенка. Но существует и другая ситуация - когда ребенок выходит из-под контроля. В ряде случаев это бывает связано с влиянием коллектива его сверстников, в особенности - организованных в специфические уличные компании, имеющие свои ритуалы, ценности и иерархию (в Ульяновской области и Татарстане их принято называть "группировки"). Для ребенка, ассоциирующего себя с "группировкой", именно она, а не родители, становится референтной группой, с которой он соотносит свое поведение: "Гордый такой, что в группировке. Я смотрю, что он меняется, может придти попозже, вот так вот, уроки не учит. Был во вторую смену, т.е. он и днем уходит - уроки не учит, приходит со школы в шесть часов, бросает портфель и уходит. Даже вот так. Даже не слушался меня, не говорил ничего. Я прямо говорю: "Ты куда?" Никак вот не могла с ним сладить, на самом деле не могла сладить с десятилетним ребенком" (мать, около 35 лет, Ульяновск). Возникающее отчуждение порождает в родителях ощущение беспомощности, рамок привычной родительско-детской коммуникации не хватает, чтобы справиться с новой ситуацией: "Она понимала, что я ей ничем помочь не могу. Поэтому она меня не посвящала вот во все свои проблемы, что я бессильна, что это действительно так и есть. Что я могу сделать? Я ничего сделать не могу" (мать, около 35 лет, Ульяновск). И, как следствие, употребление наркотиков также выходит за пределы того круга обстоятельств, на который могут хоть как-то повлиять родители: "Мне кажется, он может начать употреблять наркотики, он все может" (мать, 33 года, Казань). В этих случаях можно говорить о пассивной модели родительского поведения: они не только не знают, что им делать, но уже и не пытаются ничего предпринять.


"Наркотиков я не боюсь…"

Наконец, к третьей базовой модели реагирования можно отнести вытеснение проблемы наркомании из круга актуальных для своей семьи. Значительная часть проинтервьюированных нами родителей полагает, что употребление наркотиков - это участь "других" людей, вероятнее всего, маргиналов. С их же собственными детьми такого просто не может случиться. "Нет, я за него полностью уверена. Мне кажется, он не то, что наркотики, мне кажется, он и курить не будет… Мне кажется, это даже - это все нам передается даже как-то, ну, если не в кого быть таким: папа не был наркоманом или там, допустим, каким-то алкоголиком, я тоже не была, у меня и родители нормальные люди, так сказать. Вот поэтому… и среди родственников нет такого. Поэтому не в кого быть даже вот таким каким-то, неизвестно каким наркоманом или алкоголиком, не в кого" (мать, 35 лет, Димитровград). На уровне повседневного массового сознания наркомания конструируется как атрибут "чужого" (в зиммелевском смысле), и поэтому нередко суждения об ее источниках носят откровенно ксенофобский характер: "Много беженцев из Средней Азии. Более половины приезжающих из Азербайджана все равно привозят с собой наркотики. Я знаю по заводу лично, потому что у нас работают азербайджанцы" (мать, родительское собрание, 8 класс, Димитровград); "Да кто знает, чурок вон полно по городу, везут, наверное. Слухов-то сколько было. Вот прошлый год летом все говорили, все это говорили, что какой-то армян или азербайджанец: "ДААЗ выкуплю, детей ваших сделаю наркоманами, городом завладею" (отец, около 45 лет, Димитровград). При этом, если, так сказать, материальные источники наркомании связываются с мигрантами с Востока, то идейные - напротив, с Западом: "Наркотики оказывают очень сильное воздействие, если бы сказали, что наркотики курят только где-нибудь в Гвинее, то, может быть, никто и не бросился курить, а если уж пол-Америки на этих наркотиках - то поэтому такая сильная идеология" (мать, родительское собрание, 8 класс, Димитровград); "Пропаганда наркотиков идет с Запада" (мать, родительское собрание, 8 класс, Ульяновск).

Апелляция как к Востоку, так и к Западу - как к источнику зла, позволяет не только назвать "виновных" в распространении наркотиков среди молодежи, но и отодвинуть проблему лично от себя, перенеся ее в область борьбы с врагами, которой должны заниматься прежде всего "компетентные органы". Вообще, многим родителям, не сталкивавшимся с употреблением наркотиков непосредственно их близкими, свойственно придавать наркомании морально-оценочное значение: это что-то, что случается с плохими людьми, -"… у кого большой достаток и деньги перевешивают нравственные принципы" (мать, родительское собрание, 8 класс, Самара); "У кого постоянная нехватка денег, скандалы в семье" (мать, родительское собрание, 8 класс, Самара). Таким образом, собственная моральность или, если угодно, "нормальность" создают, по мнению этого типа родителей, надежный заслон для их детей. Информация о наркотиках и их употреблении представляется для них не нужной, а иногда даже и вредной: "Знаете, меня пока этот больной вопрос не коснулся, я не занимаюсь" (отец, 45 лет, Самара); "Я вот говорю, даже если идет передача про наркотики, мои дети не смотрят, потому что они говорят, что нас это не касается, почему мы будем время тратить - вот у меня, например, дочь так рассуждает. Я вполне с ней согласна, потому что ее это не касается, и она себе мозги этим не занимает, вроде как-то сторонится" (мать, около 40 лет, Ульяновск); "Мне кажется, каждый знает, что если не привыкнешь с первого раза, со второго привыкнешь, и эту информацию сейчас имеют все, а вот как в прошлом году, ну, буквально насаждали эту азбуку наркоманов. Я, например, не совсем согласна, как у нас все делается, у нас все как-то так, в нашей стране не очень все это дело продумывается. Может быть, правильно сказать, что раз они об этом узнали, а вот, по-моему, как раз может появиться и желание попробовать" (мать, около 40 лет, Ульяновск). Такую модель реагирования можно определить как отталкивающую. Проблема осознается как абстрактная, присутствующая на страницах газет - что-то, что случается с другими людьми.


Часть 2. Семья как фактор молодежной наркомании

Сама по себе проблема молодежной наркомании является серьезнейшим социальным феноменом, характерным отнюдь не только для нашей страны. Современные исследования показывают, что вовлечение детей и подростков в употребление наркотиков связано со сложным набором разнообразных социальных, психологических и культурных факторов (В. Битенский 1989; А. Габиани 1990; Е. Омельченко 1998; Г. Силласте 1994). Задача данной статьи состоит в том, чтобы описать только те из них, которые связаны с родительской семьей. Оговоримся сразу, что никакой жесткой зависимости между типом семьи или внутрисемейных отношений и вероятностью употребления подростком наркотиков не существует - именно в силу того, что на него воздействует очень сложный набор разнообразных обстоятельств. Однако можно, на наш взгляд, говорить об определенных факторах, увеличивающих или уменьшающих вероятность того, что ребенок или подросток на своем опыте познакомится с наркотическими веществами.

Прежде всего, это психологический комфорт в родительской семье. Как приходилось уже указывать, традиционно социологи и психологи рассматривают нарушение внутренних связей в семье как фактор, провоцирующий употребление наркотиков подростками (Е. Омельченко (ред.) 1999). Косвенным подтверждением этого служит тот факт, что очень многие подростки-наркоманы выросли в неполных семьях, в абсолютном большинстве случаев возглавляемых одной матерью. Как отмечают активисты организации "Матери против наркотиков", знакомые с проблемой подростковой наркомании не понаслышке: "В группе риска - семьи-одиночки. Быстрее всего, где финансовая неблагополучная обстановка. Где конфликты между родителями. Дети все это видят. Постоянные моральные нагрузки. Ему кто-то на улице предложит расслабиться: "Курни, и все" (отец, "МПН", Ульяновск).

Исследователями российской семьи отмечалось, что одна из специфических проблем неполной семьи - трудности воспитания ребенка одним родителем и собственно проблемы ребенка, растущего в неполной семье (М. Мацковский 1993). Обычно это связывается в первую очередь с тяжелым финансовым положением таких семей, но это, видимо, не совсем верно: данные выборочного обследования бюджетов домашних хозяйств, проведенного Госкомстатом в 1998 году(2), показывают, что современное положение неполных семей с 1-2 детьми даже несколько лучше положения тех семей, в которых одного-двоих детей растят оба супруга. Так, количество полных семей с 1-2 детьми, чьи среднедушевые доходы более, чем в 2 раза ниже прожиточного минимума, составляет 21,1%, в то время как таких неполных семей только 20%. Экономическая стагнация, затронувшая целые отрасли производства, сделала малоразличимым уровень жизни семей с одним или двумя кормильцами - например, в том случае, если оба работают на депрессивном предприятии и месяцами не получают зарплату. В то же время тот уровень физической, моральной и экономической нагрузки, который обрушивается на женщину, в одиночестве растящую ребенка, часто превращает ее жизнь в настоящую битву за выживание (М. Киблицкая 1999). И хотя битва эта ведется чаще всего во имя ребенка, именно он и может стать ее психологической жертвой. Как отмечали наши респонденты, "… Вы знаете, я считаю, что у родителей очень мало контакта с детьми. Вот насколько я наблюдаю своих знакомых, подруг. Контакта нет. Нет контакта нужного, должного. Контакт нужен. У нас все заняты борьбой за средства существования" (мать, около 40 лет, Ульяновск).

Разумеется, утрата эмоциональной близости с детьми характерна не только для семей матерей-одиночек. Вот признание матери (вдовы), сын которой стал наркоманом и находится в настоящее время в местах заключения: "Мы, как родители, не были такими вот деспотами, чтобы он бежал из дома. Вели нормальный образ жизни, старались все для детей. Не алкоголики. Ведь обычно к наркотикам идут, когда в семье что-то не устраивает. А у нас все было хорошо, все прекрасно… У меня с сыном не было таких чувств, чтобы я, например, лежу на диване, а он пришел с улицы и лег рядом. Не было такого. Я его очень любила, я его очень жалела, помогала, чем могла. Но вот такого тесного контакта не было… Вот у меня есть дядя, у него прекрасный сын. Вот он тоже самое делает, а совсем по-другому. У них тепло какое-то в семье чувствуется, а у нас, наверное, не было такого тепла" (мать, около 50 лет, Ульяновск).

Надо сказать, что даже и в полных российских семьях воспитание детей остается сферой преимущественно женской ответственности. Вот свидетельства отцов: "Ну, воспитанием, конечно, занимаемся оба. Но больше всего, конечно, мама, так как я больше нахожусь на работе" (отец, 43 года, Самара). "В основном, как и старших, мама воспитывает. По долгу службы. И по призванию" (отец, 52 года, Самара). То же самое говорят и матери: "Да, мой муж не принимает участия в воспитании девчонок моих. Он считает, что он принимает, если он приносит деньги, он заботится, чтобы всегда был полный холодильник, чтобы было изобилие. Всегда чтобы у девчонок было все необходимое, даже какие-то излишества позволяет им, ну, а так, чтобы посидеть, поговорить, пойти куда-то - это мама" (мать, около 35 лет, Ульяновск). Но проблемы подростка, особенно имеющего дело с группировками, не всегда могут быть разделены с одной матерью, имеющей к тому же совершенно другой опыт социализации: "И я как выяснила, к великому моему ужасу, чего я никогда не знала, здесь какие-то у нас, вы знаете, законы зэковские. Вот чего я никогда не знала - клички, это оказывается настолько все взаимосвязано, это какая-то даже, скажем так, система. Что если на тебя сказали там какое-то определенное слово, так я и слов таких раньше не слышала… Если на тебя, значит, так сказали, то ты должен, значит, как-то откупиться, или что-то ты должен сделать, то есть я так поняла, что, значит, взрослые ребята пользуются услугами младше возрастом себя, или что-то из дома нести, или где-то у кого-то украсть. То есть получается, путем насилия, значит, ребенка заставляют такие вот вещи выполнять. Ну, видимо, может быть, пару раз отказался или испугался, его били. Его били год, я не знала, что его били, то есть если бы он сказал мне - это опять бы считалось, скажем так, что он заложил, да, то есть это его слабость. Он как мужчина, ему внушали это, он держался" (мать, около 40 лет, Димитровград).

"Мир дома" и "мир улицы" живут по совершенно разным законам, и матерям, на которых как при отсутствующих, так и при присутствующих отцах, обычно ложится ответственность за воспитание ребенка, а нередко и за обеспечение средств его существования, определенно не хватает ни социальной компетентности, ни мер воздействия на ситуацию, чтобы уберечь сына или дочь от влияния жестких законов подростковых группировок. Поэтому им, по собственному их свидетельству, нередко приходится слышать: "Мам, ты вообще ничего не понимаешь" (мать, около 35 лет, Ульяновск). Участие отцов в воспитании нередко ограничивается угрозами применения репрессивных мер: "Смотри, мне что-нибудь такое - я лучше тебя убью, - говорю, - чем будешь ты у меня наркоманом. Пускай меня в тюрьму посадят, чем это" (отчим, 50 лет, Димитровград). Сами же дети ищут в группировках того, чего им не хватает в семье и в школьном коллективе: свободы, самореализации, психологического комфорта.

На наш взгляд, неспособность родителей обеспечить подростков защитой и психологической поддержкой связана с кризисом института современной российской семьи и еще шире - приватной сферы как таковой. Как показал Ф. Арьес, по своей генеалогии семейная жизнь получает распространение в ущерб традиционной социальности. Современная семья постепенно замещала собой пришедшие в упадок старые общественные отношения, чтобы позволить человеку избавиться от невыносимого нравственного одиночества. Она отвечает потребности человека в личном жизненном пространстве и независимости, членов семьи объединяют чувства и привычка к определенному образу жизни (Ф. Арьес 1999). Но насколько семья сейчас реально способна выполнять эти функции? Х. Арендт отмечала, что "массовое общество разрушает не только публичное пространство, но и приватную сферу, т.е. не только лишает людей их места в мире, но отнимает у них также защиту их собственных четырех стен, в которых они некогда чувствовали себя укрытыми от мира и где во всяком случае также и те, кого исключала публичность, могли найти эрзац действительности в теплоте своего домашнего очага внутри границ семьи" (Х. Арендт 2000). Этот кризис порожден глобальными модернизационными процессами и характерен не только для России, но в ней он принял особенно выпуклые формы. Справедливо замечено, что если европейская модернизация во многом опиралась на традиционный базис семьи, то в России наиболее развитыми были не столько семейные, сколько корпоративные, общинные традиции (К. Костюк 1999). Не случайно наши респонденты с такой ностальгией вспоминают свои юные годы, когда функцию контроля за детьми охотно выполняли соседки по двору - "микрообщине".

Для советского режима характерно было гиперболизированное развитие публичной сферы за счет приватной: частная жизнь была сильно коммунализирована, "работающие матери" вынуждены были нести двойную нагрузку профессиональных и семейных обязанностей. В то же время, гендерный контракт "работающей матери" с государством подразумевал, что значительная часть заботы о детях ложится на плечи государства(Е. Здравомыслова 1994). Сейчас государство практически отказалось от функции воспитании молодежи, а семья, приватная сфера, не имеет ресурсов для того, чтобы компенсировать эту ситуацию. Почти все родители выказали сильную ностальгию по тем временам, когда ответственность за ребенка можно было разделить со специальными государственными и политическими институтами: "Самая большая потеря - это пионерия, комсомол" (мать, 42 года, Ульяновск); "Раньше мы по себе знали, мы, наверное, часов до 5-ти пропадали в школе, после основных занятий у нас были какие-то кружки там, пионерские, комсомольские организации, факультативы, множество, множество. И действительно, с нами работали педагоги. А сейчас наши дети никому не нужны" (мать, около 40 лет, Ульяновск); "Если государство хочет, чтобы наши дети выросли в здоровом обществе, оно должно о них беспокоиться" (мать, 39 лет, Ульяновск). Постсоветская семья по особенностям социализации ее членов плохо приспособлена для автономного решения своих проблем.

На отсутствие целенаправленной и продуманной государственной политики по предотвращению молодежной наркомании, аномию, высокую криминальность накладывается ситуация экономического кризиса, когда "родители тоже, как говорится, занялись проблемой добывания средств на существование, прокормить свои семьи, и ребенок остается один, потому что вот именно на двух, на трех работах, как папа теперь всегда на работе" (Мать, 44 года, Ульяновск). Можно согласиться с выводом М. Малышевой о том, что в настоящее время происходит санкционированая государством деградация приватной сферы (М. Малышева 1998). Конечно, в каждой семье этот процесс преломляется по-разному, но в значительном числе случаев дети становятся жертвами экономической и психологической депривации, от которой и ищут спасения в группировках, а нередко - и в наркотическом забытье. Модели родительского реагирования на проблему молодежной наркомании в основном носят реактивный и ситуативный характер. Поэтому родительская семья в современной России с трудом может служить надежным барьером распространению молодежной наркомании.

  1. Далее в указателях цитат "МПН".

  2. Статистический бюллетень / 5. Государственный комитет РСФСР по статистике. Москва, июнь, 1999. С. 81.