Центр изучения молодежи Поколения.net Субкультуры и жизненные стили Международный фестиваль социальной рекламы Виноградарь Бизнес-исследования и консалтинг
Найти
КАЛЕНДАРЬ

Сентябрь 2017

НЕД. 1 2 3 4 5 6
ПН 4 11 18 25
ВТ 5 12 19 26
СР 6 13 20 27
ЧТ 7 14 21 28
ПТ 1 8 15 22 29
СБ 2 9 16 23 30
ВС 3 10 17 24



Клуб Московской Школы Политических Исследований



Центр молодежных исследований ГУ-ВШЭ в Санкт-Петербурге

Саймон Вильям. «Сексуальности эпохи постмодернизма»


Постмодернизация секса

«Существуют моменты в жизни, когда вопрос,  может ли думать один человек не так, как другой, и воспринимать не так, как другой, — абсолютно необходим, если человек собирается продолжать смотреть на мир и рефлексировать.»

Мишель Фуко

Само использование термина «постмодерн» в применении ко многим аспектам социального опыта предполагает, что мы находимся в той точке культурного развития, которая может рассматриваться только в качестве некоего водораздела. Через искусство, гуманитарные и естественные науки этот момент культурного состояния открывает простор для ощущения интеллектуального кризиса - кризиса парадигм. Действительно, сам термин «постмодерн» возникает, чтобы стать неким инструментом для описания широкого спектра выводов и переопределения нашего культурного прошлого; «коллаж» и «пастиш» становятся основой для появления в культурном пространстве чего-то нового.

Несмотря на провозглашения будущих потрясений и многочисленных революций чуть больше 10 лет назад, из которых сексуальная революция с неизбежностью должна была стать одной из наиболее широко рекламируемых, будущее, кажется, должно перевернуть само себя. Модернизм, который для большинства был обещанием постоянного развития (для некоторых - постоянной угрозой) и появления нового, кажется лишь наполовину имеет к этому предрасположенность, как будто бы мы вообще исчерпали возможности нового.

В более общем смысле, оптимизм — широкомасштабный оптимизм, который затрагивает практически все аспекты социальной жизни — два десятилетия назад выглядел как выбранный способ рефлексии для большинства глубоких и мудрых пессимистов. Впервые западный мир являет себя без мечты о «завтрашнем дне», который должен быть ярче, чем сегодня. Социальный мир немногим более десяти лет назад обещал мудрость, здравый смысл и новые «технологии» для обогащения нашей сексуальности, которая смогла бы обогатить нашу жизнь. И вот идея сексуальности возникает в постмодерне, чтобы предложить нам намного меньше. Либерализация сексуального в прежние времена рассматривалась как отказ от зависимости по отношению к традиционному «сопровождению» сексуальности опасностью и осуждением, как отказ от требований, что нечто позволено только, если предварительно использовать очень специфические средства, большинство из которых лишь отдаленно имеют какое-то маленькое отношение к сексуальному удовольствию.

60-е и 70-е годы, которые могут рассматриваться в качестве апофеоза модернизма, были кульминацией периода изменений, оптимизма и наивности. Горизонт будущей сексуальности предполагал в то время сравнение образов сексуального здоровья и удовольствия, сейчас же над ним полностью доминирует сравнение образов грозящего сексуального несчастья.

Из этой краткой ретроспективы можно сделать два вывода. Во-первых, имеющий надежду настолько же прав, как и тот, кто ее  потерял — не стоит доверять утверждениям «сексологов». Во-вторых,  будущее сексуальности совсем не находится под контролем того, что в данный момент сексуальность утверждает. Возможно еще меньше это зависит от представлений о том, что мы слишком мало об этом знаем или от того, что мы возможно узнаем в следующие несколько лет.

Надеюсь, что подобное рассмотрение сможет привести к расширению нашего беспокойства о сексуальном, к отрицанию его традиционной позиции в качестве привилегированной изоляции, и к попытке понять — как сексуальное помогает формировать наш личный опыт? Как более широкий контекст социальной жизни может формировать сексуальный опыт на его наиболее фундаментальном уровне?.

(…)


Слабость и незначительность недавнего прошлого

Начало научного изучения секса, основные, базисные подходы к пониманию его природы можно обнаружить в далекой памяти человечества. Рост и расширение научного внимания к сексуальному можно отнести к концу второй мировой войны. Половину этого сорокалетнего периода практически полностью доминировали работы одной лишь группы исследователей — последователей Алфреда Кинси.

После двух десятилетий (1950-1970) почти беспрецедентного роста благосостояния, средний класс Северной Америки был вынужден демонстрировать талант не просто для достижения успеха, но и для наслаждения жизнью, для приобретения тех символов, которые олицетворяют успех. Таким образом, сексуальное, которое до этого было источником компенсации общих деприваций и отказов от жизни, одним из мотивационных стимулов для достижений, становится чем-то, чем можно оперировать, а не просто созерцать. Сексуальное становится доказательством многих возможностей для реализации жизненного опыта.

Отсюда — толчок к развитию как теоретической, так и прикладной научной работы в сфере секса. Эта была эпоха не просто финансового обогащения, но и изобильного внимания ко всем аспектам сексуального опыта.

(…)

Модернизм как способ жизни

Модернизм демонстрирует всеобъемлющую приверженность понятию прогресса, идее постоянного движения по направлению к достижению постоянно меняющихся идеалов. Модернизм в искусстве приблизил нас к чистым выражениям великого и возвышенного — науке эпохи модерна вверялось приблизить нас к чистой и окончательной правде. Ну,  если и не к окончательной, то к улучшенной версии правды — то есть к той, которая намного ближе к правде, чем все предыдущие ее версии, как будто изменения в ней были синонимичны увеличению самой правды. В более конкретных терминах, близких нашему предмету, в эпоху модернизма ожидалось, что применение научного знания к сфере сексуального разрешит его(ее) историческую тайну.

(…)


Модернизация как натурализация

Культурные отклонения были отданы на откуп обдумыванию в контексте рассмотрения их «сексуальных оснований», однако все еще в изоляции от собственно культурного опыта, что в действительности усиливало продолжающееся изгнание сексуального из социальной жизни. Опыт сексуального образа действия обязательно рассматривался в переводе его языка описания отдельных, характерных фактов сексуального поведения: господствовала идея о том, что создание некоего атласа «физической географии сексуального оргазма» может стать основанием для совершенной науки о сексуальности. Натурализация сексуального опыта требовала такого взгляда на сексуальное, который было бы все больше «антиисторичным». Антиисторизм же в свою очередь еще больше конкретизировал абстрактность, все это привело к тому, что оргазм стал вещью в себе, «гипер реальностью». Географическая репрезентация стадий оргазма — эта новая наука о сексе, которая как бы соучаствовала в воспроизводстве «отвержения оргазма» — к счастью, отвергаемого скорее в размышлениях о нем, чем в переживании оргазма большинством людей.

Эта натурализация секса способствовала, во-первых, адаптации предпочтения таксономичного (и систематического) разделения. Кинси использует гомосексуальный — гетеросексуальный континуум для описания различных проявлений сексуальности. Дискретные категории, помещенные в этот континуум, часто становятся либо некими субпространствами, в которых люди описываются через определенный набор их позиций в этом континууме, либо некоей специфичной позицией среди других по отношению к какому-либо характерному атрибуту. Таким образом, многие продолжающиеся поиски источников гомосексуальности основаны на наивном предположении о том, что существует некая одна причина, а именно, что гомогенность действий подразумевает гомогенность действующих. В действительности, сложные смыслы всех разнообразных видов, типов и форм сексуальности растворяются в глобальных идентичностях, которые затемнили намного больше, чем открыли и прояснили.

Концептуализация объекта сексуального желания была настолько абстрактной, что, при конкретном применении к поведению, проблема сексуального желания была почти целиком затуманенной и ограничена проблемой гендера сексуального желания. Это привело к вульгарному бихевиоризму, который имеет тенденцию передавать невидимый смысл всего ненаблюдаемого поведения, типа мотивации, которые ведут к сексуальному волнению. Парадоксальным образом попытки уменьшить значимость гомосексуального- гетеросексуального измерения привели к сырому материалу, из которого была «создана» гомосексуальность, чье отличие объяснялось через природу самих индивидов, и объяснение это было практически «расистским» по характеру.

(…)


Стимул, как правда в себе

Натурализация секса, которая сопровождала его модернизацию, приветствовала теорию стимула (drive theory) Фрейда и связанное с этим изобретение «сексуально отзывчивого» младенца и ребенка. Эта идея признавалось даже тогда, когда отрицалось многое другое из багажа психоаналитической теории. Взгляд на сексуальность как биологический процесс развития способствовал введению специфического языка сексуального поведения, который выглядел независимым от специфичных смыслов, необходимых для его выражения после детства; в этом языке сексуальность определялась без непосредственных социальных или эмоциональных значений и смыслов.

Сохранение иллюзии сущностной невинности ребенка позволило сформироваться научному дискурсу сексуальности без «подключения» эротических смыслов. В результате сексуальность и эмоциональность были дистанцированы друг от друга, что правдоподобно объективировало сексуальное поведение, которое могло быть описано как некая биологическая система, имеющая сходство с процессом пищеварения.

(…)


Информация: объяснение без понимания

Идея натурализации секса возникла в более широком контексте применения научного метода к широкому набору человеческих действий, многие из которых не могли быть в равной степени проинтерпретированы с помощью понятия субъекта внутри объективирующего подхода. Новая сексуальная наука рассматривалась как накопление исчерпывающих и четких изображений частей, составляющих сексуальность человека. Этот подход отличался от подхода анатомистов XXVIII-го века, которые предполагали, что найдут секрет жизни на анатомическом столе. Некоторые аналоги этого редукционистского применения научного метода могут быть обнаружены в движении Сексуальной Гигиены в Германии в 20-х гг., в элементах биоэнергии Вильгельма Райха.

(…)


Постмодернизация как денатурализация

Вопросы, определяющие повестку постмодернизма, последовательно наблюдаемые в пределах многих контекстов, имеют тенденцию разделять некоторые элементы или может быть некоторые из способов описания одного и того же фундаментального феномена. Наиболее распространенный из них - неожиданный консенсус в том, что основания для консенсуса собственно и отсутствуют. Может быть, это не настолько отсутствие самого консенсуса, сколько чувство этого отсутствия, усиленное неожиданным и часто дискомфортным переживанием культурного плюрализмом.

Марксизм, неодарвинизм и фрейдизм выглядят в этой ситуации несколько обновленными, в них совершенно отсутствует некая единая интеллектуальная тенденция, которая бы доминировала; их идеи представлены на «рынке», напоминая некий сюрреалистический карнавал, который развернулся на полпути к чему-то. Одним из позитивных аспектов этого нового плюрализма является движение по направлению к отказу от линейных, одномерных понятий интеллектуального прогресса, уход от обещаний приведения условной, неопределенной и тягучей реальности в гармонию с необходимыми, неизменными принципами жизни. Этот же плюрализм принес с собой переоценку модели возрастающего, взаимодействующего прогресса в науке, в контексте которого само понятие науки может выглядеть не намного лучше, чем принудительное и латентно идеологическое рассмотрение темы человеческой сексуальности, полное банальностей. В постмодернистских дебатах существует преувеличенное принятие вероятности того, что широкая вариативность человеческого поведения формирует чувство относительности всего, что осуждает нас за некие перманентные ошибки, или, по крайней мере, обязывает нас ощущать временность, предварительность и условность этих ошибок.

Наблюдение Карен Хорни полвека назад о том, что «не существует другой вещи, кроме нормальной психологии, которая смогла бы держать всех вместе», является разновидностью повторяющегося и обновленного обращения, которое уменьшает риск обмана самих себя в соответствии с культурно-историческими ограничениями нашей работы. Последние исторические исследования открыли, что попытки ограничения «фактов» специфичным временем и местом на языке безвременного и универсального не служит ни науке, ни обществу.

(…)


Реальности сексуальной революции

Что пугает недавно утвержденную и все еще обсуждаемую натурализацию секса, так это растущее осознание того факта, что не только смыслы сексуального изменяются в зависимости от социоисторического контекста, в пределах которого переживаются эти изменения, но также и сама природа сексуального также может измениться. Другими словами, необходимость для поиска новых понятий, относящихся к сексуальному, следует не просто из неадекватности и ошибок прежних понятий сексуальности, а из того факта, что реальность сексуального размывается и продолжает размываться постоянными изменениями.

«Сексуальная революция» могла в действительности быть революцией, которая создала временное сжатие, концентрацию этих «размытостей» и внутри индивидов, и через группы; после этого стало невероятно трудно говорить о каких-либо доминирующих сексуальных гомогенностях, кроме большинства самых примитивных, конкретных уровней — уровней отдельных  органов и их «проходов». Стало более вероятно, что люди,  которых разделяли всего лишь несколько лет или какие-то незначительные различия в их жизненных историях способны «проживать идентичное сексуальное поведение» самыми разными способами и часто с очень разными последствиями. За обманчивой стабильностью языка («поцелуй — это просто поцелуй»), находится смысл этого опыта, и опыт этого смысла, которые очень  изменчивы.

Распознавание существования множественности гомосексуальности было и остается достаточно медленным процессом. Еще в большей степени может быть сопротивление раскрытию существования множественности гетеросексуальности. Одним из главных источников сопротивления этому узнаванию была натурализация секса с последующим утверждением понятий сексуального как смыслов органов, проходов и филогенетического наследства.

(…)


Сексуальность постпарадигмального общества

Неправдоподобность возврата к статус кво более раннего периода  гарантирована не только важностью происшедших изменений в пределах сексуальной сферы, но и целым рядом изменений, которые произошли и продолжают происходить во многих других секторах социальной жизни. Изменений, которые одновременно происходят интерактивно с этими и другими изменениями в сексуальной сфере; изменений, которые делают применение таких терминов, как постиндустриальное и постмодернистское, удобным. Существовали и продолжают существовать смещения в распределении рабочей силы, структуре наших сообществ, условиях формирования и поддержания семьи, и во многих других аспектах нашей жизни. Проблема не только в том — что изменилось распределение поведения, его смыслов и институциональных ответов, но и в том, что с этими изменениями сам характер человеческого опыта тоже может находиться в процессе изменения.

В относительно стабильных и достаточно гомогенных социальных условиях (парадигмальных порядках) продолжительность существования «self» (самости, Я-сущности) гарантирована продолжительностью социальной жизни. Наоборот, в больших, гетерогенных, сложных и склонных к изменениям условиях, «self» и его интеграция становятся столь же проблематичными, как и смысл прошлого, который есть постоянный предмет, рассматриваемый из разных контекстов социального опыта, с точки зрения различных социальных практик и, таким образом, являющийся постоянным предметом ревизии, осмотра, проверки, пересмотра.

(…)


Подростки и сексуальность: невспоминаемая молодость

Благодаря Фрейду мы получили некоторые наши первые представления о том, как пережитое в младенчестве и детстве влияет на все последующие стадии развития. Возникающий отсюда вопрос: до какой степени возможная «неудача» («ошибка») Фрейда доходит до терминов его собственного подросткового опыта, влияющего на его собственный взгляд на детскую сексуальность? Эта подростковая амнезия или инфантильный опыт как экранная память также рассматривались многими учеными.

Там, где общества обеспечивают крепкую, принудительную, все еще внешне без разногласий, интеграцию сексуальных ролей в другие роли, потребность в неловком (застенчивом) управлении специфической сексуальной идентичностью — такой, которая сопровождает и культурные смыслы, и внутри физический ответ — минимальна. В подобных относительно стабильных, хорошо интегрированных культурных условиях «сексуальные привычки» могут пониматься много более схожим образом с тем, в котором они могут трактоваться как разновидность привычек в еде и предпочтений в преферансе. И пищевое, и сексуальное поведение в подобном контексте воспринимаются совершенно естественно прикрепленным и к вере и ценностям. Действительно, в подобных социальных условиях, сексуальные «беспорядки» или сексуальная «девиации» были бы не более общими, чем «беспорядки» и «девиация» в еде. Как результат, существует небольшая потребность в моде на сексуальную идентичность.

Там, где это не является, подобно современным обществам таковым, то усиливающаяся гетерогенность и усиливающийся выбор ведут к проблематичной, альтернативной, а иногда — и к конфликтной версии «хорошей жизни», апробированию и сотворению связей между сексуальным желанием и требованием  более широкого саморазвития может стать одной из главных доминант формирования индивидуальных версий эротики.