Центр изучения молодежи Поколения.net Субкультуры и жизненные стили Международный фестиваль социальной рекламы Виноградарь Бизнес-исследования и консалтинг
Найти
КАЛЕНДАРЬ

Сентябрь 2017

НЕД. 1 2 3 4 5 6
ПН 4 11 18 25
ВТ 5 12 19 26
СР 6 13 20 27
ЧТ 7 14 21 28
ПТ 1 8 15 22 29
СБ 2 9 16 23 30
ВС 3 10 17 24



Клуб Московской Школы Политических Исследований



Центр молодежных исследований ГУ-ВШЭ в Санкт-Петербурге

Дж. Форнас, Г. Болин. «Молодежная культура в поздней современности»


Youth culture in late modernity. Edited by Johan Fornas and Goran Bolin. (1995) Sage  Publications, London. Перевод с английского.


Молодежь, культура и современность.

Молодежь — это то, что молодо и что принадлежит будущему. Молодые люди моментально ассоциируются с тем, что ново в любой культуре. С негативной стороны молодость часто ассоциируется с тем, что опасно для будущего. Это происходит тогда, когда непонимание специфики современной молодежи соединяется с культурно пессимистическим диагнозом о дегенерации нового поколения, мораль и нормы которого полностью выводятся из грехов и трагических последствий современности. Подобные реакции становятся особенно заметными, когда понятие современной молодежи в союзе с вредным воздействием масс медиа становятся исключительно «козлами отпущения», виновными во всех грехах современности.

(…)

Подобная морализаторская критика современности часто нарушает законы логики, когда единственным принципом выделения «молодежи» как некой формы ассоциации становится вина за то, что их объединяет — возраст. Сама проблема связи молодежи и медиа может быть рассмотрена более подробно и объяснена с помощью более сложных и глубинных механизмов, которые, к сожалению, игнорируются. Не может же молодежь быть виноватой только потому, что она - молодежь, как это часто бывает с «черными» эмигрантами, гомосексуалистами, левыми или феминистами. Подобный сорт упрощенного критицизма опускает представления об амбивалентности и нюансах молодежной культуры, медиа и современности, и часто стремится решить все проблемы с точки зрения мгновенно возникающей реактивной ностальгии по поводу прошедшего «доброго времени».

С позитивной стороны молодежь долгое время ассоциировалась с будущими надеждами, обещаниями лучшей жизни и верой в прогресс современности. Здесь есть две рациональные идеи. Действительно, молодые люди - это завтрашнее взрослое поколение, кто-то из них наверняка будет представлять будущую власть. Биологическая, психодинамическая и социокультурная гибкость молодежи также дает им громадные преимущества и большие возможности улавливать глубокие, но скрытые социальные изменения и выражать их на простом языке собственного, неповторимого стиля жизни.

(…)

Молодежь, артисты и ученые — это три наиболее благоприятные, продуктивные и эпохальные формы для «посева» нового, именно они, прежде всего, способны воспринять то, чего еще не существовало. В поздней современной молодежной культуре именно эти три наиболее благодатные группы (молодежь, артисты и ученые) как-то особенно концентрируются и поэтому  действительно часто становятся хорошей основой для здорового любопытства. Нельзя, однако, особенно идеализировать молодежь и упускать из вида реальные проблемы, которые с ней связаны.

Во-первых, не все молодые люди являются авангардом инноваций. Многие из них невероятно консервативны, хранят старые рутинные привычки и обычаи. Это может происходить потому, что их потребности подчас настолько невероятны, что в целях своей безопасности они вынуждены своеобразно их «охранять», особенно тогда, когда и они сами, и мир вокруг них находятся в состоянии загадочных, таинственных, и ни на миг не прекращающихся изменений. Некоторые из них становятся приспособленцами, другие обращаются к фундаменталистам, а некоторые включаются в расистские, или даже фашистские движения.

Исследователи по разным причинам приходят к изучению молодежи. Одни из них действительно озабочены молодежными проблемами и хотят  им помочь. Другие неподдельно заботятся о проблемах молодых людей и хотят помочь их разрешить, включаясь в трудные жизненные ситуации молодежи и постоянно преодолевая и атакуя всяческие помехи и препятствия, которые молодежь встречает на своем пути. Есть еще и третьи, которые в большей степени раздражены взрослым обществом, чем молодежью, и стремятся найти в молодежной культуре решение «взрослых» социальных проблем, проявляя настоящее любопытство к тому, что молодежь уже создала.

Все три мотива имеют полное право на существование. Вряд ли стоит, во-первых, отрицать тот факт, что у некоторых взрослых возникают серьезные проблемы с некоторыми молодыми. Во-вторых, многие молодые люди живут в «болезненных», безобразных и абсолютно неподходящих условиях, что может значительно усложнить процесс исследовательского включения в их проблемы. В-третьих, кто-то может просто получать великое удовольствие от творческих аспектов молодежной культуры, их инновационной сущности и их богатого прогрессивного потенциала.

В культурных исследованиях  молодежи есть три ключевых концепта — каждый невероятно важен  для определения.

Молодежь (или молодость) с одной стороны — фаза психологического развития, сопровождающая пубернатность и заканчивающаяся, когда тело более или менее сформировано.

С другой стороны, это есть фаза психологической жизни, проходящая через различные фазы ранней и поздней подростковости.

Молодежь есть также социальная категория, обслуживаемая различными институтами — школой, такими ритуалами, как конфирмация или замужество, законодательством относящимся к возрастным ограничениям, предоставляющим образование и  определяющим выбор профессии.

И, наконец, есть нечто такое, что детерминируется культурой и ассоциируется с музыкальными, визуальными и вербальными знаками. Это нечто детонирует с тем, что определяется как молодость по отношению к тем статусам, которые интерпретируются как детство или взрослость.

Исследования в молодежной культуре имеют по очевидным причинам, наиболее сильный и устойчивый интерес к последнему различению, но и все выше обозначенные аспекты влияют друг на друга. И хотя исследователи никогда не смогут сойтись друг с другом в некоем едином определении, они вынуждены содержательно перемещаться внутри его границ. Важно, чтобы  ясен был аспект, на котором фокусируется исследователь. Тогда у нас 13 летние не окажутся смешанными с 30 летними, а пуберантность — с молодежной культурой.

(…)

Культура – одно из наиболее противоречивых понятий. Известны сотни попыток  его определения, в течение длительного времени пространство дефиниций делилось между двумя главными полюсами. С одной стороны - описательно эстетическая концепция культуры, которая в артистических формах разрабатывалась внутри институтов искусства и которая тяжело воспринимала популярную культуру и чуть легче — эстетические аспекты повседневности. С другой стороны,  антропологические концепции культуры, которые охватывали так много, что включали в себя — и способы жизни людей, и  их привычки, и идеалы. Обе эти экстремальные позиции были модифицированы, и сегодня представления о культуре — являют собой некий сорт конвергенции вокруг герменевтики и семиотических концепций культуры, как символической коммуникации.

(…)


Современность (modern).

Огромное количество исследований посвящено изучению современности и ее различных фаз. Как классические дискуссии и модернизме, так и более поздние «постмодернистские» теории, не должны игнорироваться.

Интерес к современности комбинирует несколько тем. Это — желание открытия настоящего и идентификации с ним, стремление понять, что  является специфическим для нас и нашего мира в их контрасте к прошлому. Это — некое недоумение от эфемерности  настоящего и интенсивности наших ощущений о «здесь и теперь", которыми насквозь пропитана молодежная культура. Но это также и стресс от этого нового, от всех его превратностей.

Не все, что ассоциируется с настоящим или новым, есть синоним  модернити или модернизации. Мы проводим различие между модернизацией как процессом, модернити как условием и модернизмом как отношением и реакцией против этих условий. Кроме того, можно, также выделить некоторые фазы в modern эре, хотя и с достаточно неточными или диффузными границами и с отсутствием полного понимания о различиях между направлениями.

Многие наверняка найдут очевидным, что радикализация и интенсификация modernity стали особенно заметны в течение послевоенного периода, и даже точнее — после 1960-х годов. Возможно, что 1989 год, с его всемирными политическими революциями, более точно и ярко обозначил смену фаз в глобальном масштабе. В любом случае различные термины и обозначения находятся в постоянном употреблении с соответствующими им явными преимуществами и недостатками: супермодернити, гипермодернити, постмодернити, рефлексивмодернити и т.д.

Молодежь, культура и модернити прорастают друг в друга. Молодые люди всегда культурно ориентированы и выражают себя неожиданным и необычным образом в различных текстах, картинах, музыке, стилях, моде, фантазиях и образах. Сами молодые люди могут рассматриваться другими (как правило, взрослыми) как некие культурные достопримечательности.

(…)


Интерпретации

Большинство последних исследований молодежной культуры связаны с использованием качественных методов, даже если теоретические модели, которые легли в их основу были поддержаны количественным материалом. Качественные методы всегда лимитируют обобщение, но это может быть преодолено с помощью интенсификации интерпретаций. Статистически значимая связь может  повлечь за собой что-то из временного параллелизма между феноменом и причинным отношением, в котором один фактор обуславливает другой. После большого количества мыслительных интерпретаций, наблюдений над связями между этими двумя феноменами, может появиться некий третий фактор, который влияет на оба предыдущих. Выбор любого отношения всегда требует качественного анализа и интерпретации, а не сбора количественных данных.

Важная часть диалога между исследователями касается реинтерпретации материала друг друга, частично на основе нового материала о другом феномене, частично на основе других теоретических перспектив. В этом направлении, богатое и контрастирующее сплетение интертекстуальных интерпретаций символов, текстов и дискурсов культурных феноменов действительно выглядит волнующе.

Каждая интерпретация культивирует частную сторону или аспект, утилизирует различные дистанцированные модели, что приводит анализ к противоречию с живым эмпирическим материалом. Постфрейдовские психоаналитические теории предлагают концепцию субъекта и его желаний. Понимающая социологическая традиция идущая от Маркса, Вебера, Дюркгейма и Парсонса связывает воедино социентальные измерения и категории. Семантическая теория анализирует культурные символы и язык. Поздние модернистские рефлексивные мульти -размерные герменевтики, как у Paul Ricoeur(1976), помещают эти частные элементы в более грандиозное движение — от внешности до глубинной семантики. Этот процесс начинается со спонтанной солидарности с тем, что исследуется; пропускается сквозь различные дистанции и структурированные модели анализа и теоретические проблемные формулировки; приходя наконец к более глубокому и богатому пониманию значения, которое не может более быть понятым как самоочевидное, но как противоречивое и мультифакторное. Подобное объяснение и понимание, дальнее и близкое, критическое и взаимодействующее продолжается в новых герменевтических спиралях…

(…)


Диалоги

Эти направления исследования молодежной культуры движутся сквозь время и пространство, сквозь физический, культурный и социальный уровни модернити и сквозь такие категории как возраст, гендер, этничность, класс и география. Тематическое поле располагается между временными (преходящими) разновидностями модернити с одной стороны и физическими и социально пространственными сферами в поздней современности — с другой. Различные теоретические стволы комбинируются  самыми невероятными и оригинальными способами.

Исследования в форме опросов в этой сфере кажутся совершенно невозможными, принимая во внимание их обязательное разделение между индивидуальными и групповыми интересами, субъектами и центрами, перспективами и результатами. Исследования молодежной культуры включают в себя несколько фиксированных институтов, но множество различных  полей, связанных с различными другими теоретическими и практическими анализами. Исследователи — они все туристы в этом поле, некоторые, как интеллектуальные  кочевники, но большинство с фиксированным адресом в своей выбранной дисциплине.

(…)


История высокой и низкой культуры.

Фундаментальный разрыв между высокой и низкой культурой довольно долго существовал внутри европейской культуры. Низкая культура — это «популярная» или неофициальная культура, которая определялась общественными вкусовыми арбитрами. Ее не берут во внимание в школьном образовании, о ней мало пишут на культурных страницах газет. Но именно эта культура доминирует чисто количественно. Высокая, «серьезная» или официальная культура, есть то, что символизирует нашу «культурную легальность» в учебниках и исторических презентациях, именно она получает ассигнования от национальных департаментов культурных дел. Ее организаторы сидят в академиях и обществах и получают Нобелевские премии. И все- таки — это культура меньшинства, и это очень важно, поскольку эта культура ассоциируется с группой, которая посредством своей культурной позиции имеет власть над официальным вкусом.

(…)


Культура средневекового карнавала.

В старинных европейских культурах, похоже, не существовало разделения между высокой и низкой культурой. Трагедия не исключала комического взгляда на мир, но сосуществовала с ним — греческие трагедии последовали за комическими сатирами. В классической Греции не было резкого разграничения между официальной и популярной культурой, согласно Бахтину. Впервые популярная культура получает неофициальный статус в Романской античности. В течение Средних веков разрыв становится фактом. Смешное и фривольное выступали против религиозных культов, феодальных церемоний и социальных правил этикета. Официальная средневековая культура становилась все более и более глубоко серьезной.

Возникли представления о двух культурных традициях: высокой и мелкой, маленькой. «Высокая» традиция развивалась как культура образованного меньшинства, которое общалось на латинском языке. "Мелкая» традиция была парадоксально  развита  большинством  и использовала местные или национальные языки.

В одно и то же время Европейская высшая страта изучала классическую Латынь или учения Отцов Церкви, и участвовала в фиестах, фестивалях и карнавалах, большинство из них радовались клоунам, акробатам, танцующим медведям, слушали баллады, певцов и рассказчиков, смеялись над низкими фарсами. Когда с 16 века популярная культура стала письменной культурой, появились памфлеты, сенсационные истории и чтиво.

В Европе популярная культура развивалась благодаря многочисленным фестивалям, наиболее важные — вокруг первых дней мая, в середине лета, и за 12 дней до Рождества. Средневековые люди посвящали около 3 месяцев в году  фестивалям и празднествам. Было принято, что между праздниками было не более 8 недель.

В течение этих фестивалей обычный порядок жизни нарушался. Секс и насилие были свободными. Перевернутый мир — это была излюбленная тема для карнавалов: люди превращались в животных, женщины — в мужчин и, наоборот, в процессе игр и маскарадов. Все ставилось с ног на голову: женитьба и помолвка, похороны и рождение.

Молодые юноши играли ведущую роль в этих оказиях - особенно в течение 12 дней Рождества, в карнавале и майских праздниках. В действительности, в средневековой Европе мужская молодежная культура существовала автономно. Молодые люди имели важную социальную и ритуальную функцию.

(…)


Процесс модернизации.

Высшая социальная страта тоже участвовала в этой популярной культуре — но на периферии. Это не относится к деревням, но в городах молодежь из высшего общества принадлежала к молодежным организациям. Там высокие и низкие традиции гармонично сосуществовали на протяжении нескольких столетий. Но в течение 16 века этот конкорд начал ломаться в некоторых частях Европы. Серия социальных изменений привели к дистанцированию от популярной культуры. Что это были за изменения? Что разрушило гармонию?

В принципе — это были процессы модернизации европейских обществ: экономической, технологической, политической, социальной и культурной. Где это началось — определить трудно, однако именно экономическое влияние было критическим. В 1500 году в Европе было лишь 4 города, с населением более 100.000, в 1800 было 23 города и один из них — Лондон имел население более 1 миллиона. Население Европы выросло с 80 млн в начале 16 века до 190 млн около 1800 года.

Политическая модернизация усиливала эти процессы. Государство, как система было рационализировано. Значительная децентрализация была подчинена строгим принципам, рос административный аппарат, создавалась бюрократическая система.

(…)


Центр и периферия.

Атаки на популярную культуру стартовали в городах. Презрение к женщинам было более интенсивным в городах, чем в деревнях и женский моральный статус успешно уменьшался. Рост грамотности в городах расширял разрыв между женщинами и мужчинами, поскольку именно среди мужчин было большинство читающих, школы для девочек были исключением. Мужчины заняли монополию в письменной культуре, которая медленно, но верно брала верх над оральной культурой. Это привело к падению значимости женщины как медиатора знания, и повлияло на всю популярную культуру, которую именно женщины, как никто другой поддерживали и передавали. Как только женщины потеряли свои власть и влияние, стало возрастать к ним презрение. Эта дискриминация женщин помогла разрушить популярную культуру в городах, что вскорости, нашло выражение в более или менее одинаковых терминах, которые употреблялись по отношению к женщинам. Это были термины волнения и непредсказуемости, необдуманной опасности сексуальных желаний — примитивных и неконтролируемых: природа женщин противостояла культуре.

Семьи и домохозяйства играли в городах не столь важную роль. Здесь женщины не собирались, чтобы рассказывать истории, они не влияли на традиционные фестивали, иногда они даже вовсе исключались из городских праздников. Возможности женщин участвовать в популярной культуре в любом случае были крайне зависимыми от обстоятельств.

Одновременно именно в городах росла культурная роль подростков. Во Франции мужская молодежная культура потеряла свою автономию. Молодежные организации фильтровались взрослыми. Постепенно и они трансформировались в инструмент дисциплины.

(…)

В некоторых своих аспектах современная культура напоминает средневековую: обе они разнообразны и гомогенны, в обеих существует толерантность к некоему «закону» культуры, их элитность допускает возможность участвовать в культуре масс. Однако разница между средневековой "до-дифференцированной» гомогенностью, закрепленной в магических ритуалах примитивного деревенского общества, и настоящим днем, "пост-дифференцированной» технологической и секуляризованной гомогенностью  на самом деле громадна. Между этими двумя линиями располагается революционная модернизация общества.

Мы следовали за процессом культурной дифференциации, который самым непосредственным образом ассоциируется с модернизацией европейских обществ. Этот процесс может быть разделен на три фазы.

Первая — ранние модерные формы 16 века. Именно тогда появился разрыв между культурой масс и  культурой высшего класса. Это первое разделение может быть названо первичной культурной дифференциацией. Она связана с технической, экономической, политической и социальной модернизацией. Среди них: новые  изобретения (самое главное, печатный станок), развитие капитализма и экспансия потребительского рынка, рост среднего класса с новыми отношениями к ценностям, интенсификация религиозных оппозиций, трансформация феодальных обществ в централизованные национальные государства, рост потребности аристократии отъединить самих себя от других людей, более замысловатые пути выяснения политических споров, чем использование сил армий. Эта первичная культурная дифференциация может быть также рассмотрена как внутреннее выражение рационализации социального процесса, в течение которого различные сферы жизни начали отъединять себя от других: религии, политики и культуры, начали развиваться из  сепаратных, растущих автономных сфер.

Это развитие становится наиболее существенным в течение следующей фазы, которая продлилась в течение 18 века и которая совпадает с модернити. Дифференциация приобрела теперь другой характер, и может быть названа вторичной культурной дифференциацией. Она имела место внутри высшей страты общества, вместе  с расщелиной внутри буржуазной культуры среднего класса, которая была связана с акселерацией процесса рационализации. Все больше и больше жизненных сфер становятся независимыми друг от друга. Экспансия буржуазной публичной сферы проявилась в стремлении к помещению себя в авангард культуры,  как «экспертов понимания»  развлекательной культуры для масс. Тем не менее, первичное разделение между культурой высшего класса и культурой народа сохраняется.

Третья и последняя фаза серьезно заявила о себе после Второй мировой войны вместе с ростом общества поздней современности. Это - третичная культурная дифференциация.

Существуют очень строгие, жесткие тенденции к унификации и гомогенности в этой фазе (в которой мы собственно сейчас и находимся). Эти тенденции растут, вследствие развития экономических условий. Природа медиа и традиционные жанры также способствуют унификации. Но самое важное — это все — таки культурно-властные отношения.

В глобальной перспективе превалирует Англо-Саксонская культура. Американские фильмы, ТВ сериалы, рок музыка обходят весь мир. В середине 80 годов в Швеции 85%  всей  теле фантастики — это американская продукция, Английский язык похоже еще больше гомологизирует национальные культуры. Как и в 17-18 веках, центр захватил периферию — так же и сейчас только в глобальном смысле.

Однако культурные модели не меняются так быстро, как фасоны пиджаков и платья. Американский гигант сам «бежит» навстречу риску, и также может стать поглощенным и трансформированным. Как и массовая культура высокой модернити была однажды переоформлена в часть популярной культуры, так и массовая культура — посредством творческого потребления — может превратиться в часть  бесконечно мультивариантных и интернациональных субкультур. Эти субкультуры часто располагаются над национальными границами.

Рыночные культурные различия в эпоху модернити стремятся к трансформированию в более дифференцированные субкультуры, каждой из которых свойственны своя собственная иерархия, разделения и предпочтения. Эти субкультуры располагаются не только по вертикали, но и по горизонтали. В обществах поздней современности больше не существует,  какого либо самоочевидного понимания культурной иерархии. Мы уже не можем знать, что собственно есть «высокое» и что — «низкое", несмотря на все усилия школы учить нас этому.

(…)

Молодежь, медиа и моральные паники

Популярная культура всегда рассматривалась в качестве угрозы для молодых людей. Она всегда ассоциировалась с досугом или с промежуточной сферой между семьей, школой или работой, где контроль  со стороны взрослых супервайзеров был лимитирован или просто отсутствовал. Постоянные атаки на популярную культуру шли из различных сфер: от родителей, учителей или других, кто соприкасался с  интеллектуальным или моральным неподчинением молодых людей.

Еще в древнем Риме писатели, философы и историки  были обеспокоены стремлением людей к получению удовольствий от различных форм развлечений. Театр в особенности рассматривался как особенно опасный, правда, люди увлекались еще и спортом, адоптированным греческой культурой, это признавалось лучшим проведением времени. Однако спортивные состязания были все-таки не римским изобретением. Римляне стремились привлечь людей к более серьезным видам активности. То, что было именно Римским так это кровавые состязания гладиаторов, которые рассматривались как образование внушающее понятия дисциплины.

 Дискуссия о развлечениях молодых людей была в античности довольно интенсивной, что особенно заметно при внимательном рассмотрении Греческих и римских комедий. Аристофан в Облаках (423 г. до н. э) писал о неуправляемых молодых, которые описывались через маскулинные удовольствия. Он писал об их сверх увлеченности современными идеями, во многих произведениях говорилось о чрезмерном стремлении молодежи к плотским удовольствиям, а их конфликты с  отцами  занимали в пьесах одно из ведущих мест.

Средневековые культурные власти более толерантно относились к популярной культуре, однако начиная с 16 и 17 века многие формы популярной культуры как бы закрепляются преимущественно за церковью и аристократией. Карнавалы начали обвинять в превознесении сексуального удовольствия, а популярные баллады – в описаниях и романтизации различных жуликов и уголовных преступников, которые были героями карманных книжках. Многие назидательные книги писателей и поэтов даже включали в себя списки популярных новелл и других публикаций, чтения которых следовало избегать. Считалось, что подобная литература стимулирует проявление животных инстинктов.

Не только литературная продукция подвергалась атакам: театры, варьете, музыкальные холлы, футбольные матчи и танцы — не исключение. Эти кампании были достаточно широкими с помощью медиа, особенно с помощью громадной экспансии газет и журналов в 19 веке.

Одна из наиболее известных кампаний против популярной культуры имела место в США. Она была инициирована в 1870 году молодым  недавним  продавцом, неким Антони Комстоком, который с напором атаковал книги, особенно «грошовые романы» (предшественников наших  популярных газетных книжечек, стандартного формата, с титулом и фиксированной низкой ценой) и картины, фотографии — все то, что по его мнению угрожало моральному здоровью молодежи. Базой для его активности служила Нью-йоркское общество "Сдерживания Порока", основанное в 1872 году. В 1873 году интенсивная агитация привела к принятию грозного закона о порядке почтового обслуживания, который должен был нанести материальный ущерб тем, кто занимается публикациями непристойностей и грязи для молодежи.

В послевоенной Европе мишенью для  тревоги стали комиксы. С 80 годов мишенью стали видео, в первую очередь — видео насилия. Были даже внесены некоторые изменения в законодательства.

(…)


Моральные паники.

Исследователи часто характеризовали многие из подобных кампаний, как «моральные паники". Термин принадлежит Стэнли Коену («Народные бесы и моральные паники»).

Коен считал, что, как правило моральные паники связаны с различными молодежными культурами (особенно внутри рабочего класса), чье поведение выглядело как девиантное или криминальное.

Масс медиа играли всегда роль повивальной бабки в этих процессах, именно они творили моральную панику.

Коен считает, что паника всегда развивается в соответствии с некоторыми моделями. Изучая огромное количество исследований, касающихся социально девиантного поведения и человеческих путей реакции на катастрофы, он различал 4 фазы:

«опасность», «столкновение", «инвентарь» и «реакция».

Моральная паника развивается следующим путем: Во-первых, возникают различные опасности, которые предвещают наступающую катастрофу. Когда катастрофа случается (столкновение) масс медиа обеспечивает документальными материалами картину того, что случилось (инвентарь). Репортажи  устрашающи и преувеличенны, событие описывается, как экстремально угрожающее, а некоторые детали приобретают символический характер (символизация). Предлагается целый веер интерпретаций того, что случилось. Из этого постепенно вырастает некая система верования: масс медиа, как бы единым фронтом предлагает идеи о том, как  нужно понимать, что же именно угрожает обществу. Система верований соотносится не только с собственно феноменами, но, прежде всего с их последствиями. В то же самое время внимание ускоряется и чувственность интенсифицируется, взгляд переносится и на другие — похожие девиации. Появляется культурный социальный контроль: он может быть частично официальным, ведомым авторитетами и их представителями, но может быть  и неофициальным и сводится к митингам, петициям, формированию разных групп среди генеральной общественности.

В то же время культура эксплуатации начинает защищать саму себя: различные интересы пытаются использовать феномен в свою пользу. Эксплуатация может быть чисто экономической, но часто она — идеологическая, и используется для получения идеологического гола.

Моральные паники должны быть отделены от  более  затянутых моральных кампаний, которые могут функционировать как периодически порождающие зерна для паники (и наоборот), но они могут и не иметь подобный взрывной характер и демонстрируют другие модели развития.

Термин  «моральная паника» очень дискуссионен. Это чрезвычайно эмоциональный  и полемический термин. Почему-то он напоминает о курицах, которым отрубают головы. Но в описании Коена люди вовсе не ведут себя как курицы. Они бывают ведомы сильными чувствами, они преувеличивают и упрощают, но в то же самое время, в своих практических действиях, они могут быть мудрыми, тактичными и расчетливыми.

Возможно, наконец, что термин моральная паника может быть сохранен, несмотря на весь  критицизм по отношению к нему. Одна из причин заключается в том, что он установлен и часто используется в обучающих контекстах. Более важный момент заключается в том, что  внезапный и угрожающий характер феномена делает слово «паника» действительно вполне приемлемым. Паника не всегда означает иррациональность. Паника может быть очень чувственной реакцией: если ваш дом горит, может быть самым мудрым решением будет постараться сохранить свою жизнь, убегая так быстро как можно, даже если это делается в панике.

Функция моральной паники — это важность, пусть и временного, но разграничения между правильным и неверным, между разрешенным и неразрешенным.


Почему именно молодежь?

Почему всякая тревога о социальных изменениях так часто и так близко связывается в частности с детьми и молодежью? Модернизация ведь в действительности воздействует на все части населения. Возможно потому, что молодежь всегда воспринимается как некий «авангард потребления». Они пионеры модерна, они первыми попадают под влияние медиа и ее продукции.

Молодость — это период сильнейших изменений, когда всякий широко открыт для любого влияния. Осознающие это попечители и педагоги пытаются передать молодежи моральное и интеллектуальное образование и сделать все для того, чтобы они стали «правильно мыслящими взрослыми», способными принять на себя ответственность за развитие общества.

В этой ситуации новые медиа выглядят как угроза - молодежь приобщается к тем вещам, которые попечители находят неприемлемыми и опасными. Медиа паника, поэтому часто присутствует в культурном или образовательном конфликте.

И совсем не удивительно, что учителя, либералы и прочие попечители традиционной культуры часто находятся в авангарде подобных моральных паник. Даже в сфере культуры очень важно понять, где же проводится грань между хорошим — и плохим, и кто имеет право проводить ее.

В то же самое время есть и определенные основания для борьбы и тревоги по поводу культурного капитала. Будучи любопытными, ко всему новому, молодежь приобретает привычки, которые у взрослых отсутствуют: молодежь знает больше о комиксах, фильмах, видеотехнике, компьютерах, чем большинство взрослых. Взрослое поколение подчас проверяет молодежь по себе, третируя их, пытаясь судить молодежь, помещая ее в свое культурное пространство.

Моральные паники восходят к глубинным противоречиям между молодостью и старостью, между приходящим поколением и его попечителями и моральными цензорами. Конфликт между поколениями может быть таким же сильным, как и между полами. Дети и молодежь часто чувствуют (как чувствуют женщины) зависимость, сверхдавление и ограничения. Сами они стремятся (особенно это относится к среднему классу) бросить вызов и спровоцировать более взрослое поколение — поколение, владеющее социальной, экономической, педагогической и экономической властью.

Взрослые могут реагировать на вызовы молодежи тремя различными путями: с враждебностью, с завистью, и с прославлением. Взрослые относятся к молодости очень амбивалентно. Молодые люди имеют так много из того, что у взрослых отсутствует: искренность, способность к сильным чувствам и страсти, физическую силу и сексуальное влечение, широкое поле всяческих возможностей. В то же самое время молодость — это аутсайдеры, они совсем не интегрированы в социальный порядок. Однако, несмотря на безвластие, молодежь обладает свободой, которая у взрослых отсутствует.

Более глубокие индивидуальные конфликты, несомненно, спрятаны. Возможно, что это не только социальная, культурная материя и моральные ограничения, но это также связано с собственной включенностью в идентичность: возможно, кто-то не только пытается установить  власть над другими, но еще и усилить ее внутри себя. Связь между усилением паник и страстностью акторов, индицирующих о конфликтах, вовлеченных в них — очень глубокая. Дебаты о конфликтах примечательно часто используют слова и выражения, которые являются индикаторами базисных телесных функций — ассоциируются не только с генитальной ареной, но также с оральной и анальной: популярная культура "соблазняет", «возбуждает", «искушает", она "грязная» и она «поглощает» как ужасное удовольствие от наркотиков.


Термин Кристевой  «унижение»

Кристева рассматривает индивидуальную идентичность, как очень деликатную и скрытую, хотя иногда она должна быть господствующей и избегать дезинтеграции. Что угрожает идентичности, так это память о симбиозе с матерью (…).

Протест его или ее психической или сексуальной идентичности проистекает из  хаотичной и угрожающей силы его или ее «растительного» существования до момента возникновения его эго, индивидуальных попыток очиститься от всех реминисценций — особенно от памяти о пре-эдиповой матери. Это отбрасывание выражается в ощущении отвращения, антипатии ко всему что неясно.

Кристева называет то, что «эго» пытается либерализовать  — уходом от «унижения» (abjection).

Но тотальное отбрасывание базиса невозможно, потому что униженность есть часть эго, это не субъект, и не объект, но что-то — между. Эти ощущения униженности очень амбивалентны. (…)

Унижение демонстрирует невозможность проведения простых и отчетливых границ и демаркационных линий  между понятнымпростым и непонятнымнепростым, между  достойным уважения и не достойным его, между порядком и беспорядком. Подобная амбивалентность подталкивает нас самих постоянно чертить эти границы.

Кристева выделяет три различных категории  унижения, все они связаны с различными телесными функциями, которые очень явно корреспондируются с оральным, анальным и генитальным. Первая категория относится к тому, что  мы едим. Отвращение или избежание того, что мы рассматриваем  неприемлемым, составляет по ее мнению наиболее архаичные формы  унижения. Следующее — отвращение к телесным секретам — кал (shit), писать (piss), слюна (spit), пот (sweat). Третий вид содержит вещи, относящиеся к сексуальному различию — или к отсутствию различий: табу инцеста и менструальной крови.

Все типы унижения  рассматриваются как угроза идентичности. Похожие чувства связаны  с акторами в моральных паниках, в которых масс медиа и популярная культура ассоциируются, преимущественно с оральным, анальным и генитальным. Это усиливается ассоциациями с примитивностью, хаотичностью и ограниченностью, причем эти «оттенки» удовольствий, преподносятся как серьезные чувства контроля и рациональных доводов. Лидеры моральных паник иногда неосознанно практикуют новое, реагируя на самом деле против угрозы их собственной психической и сексуальной идентичности. Типичным является то, что отвергаемое часто понимается в женских характеристиках. Тем не менее  отвергается не только феминность, но и детскость. Оральные ассоциации индицируют самый ранний период нашей жизни, до того, как мы стали отдельны от матери.

Типично, что именно дети и молодежь являются центром моральных паник (с  их стремлением пренебрегать табу и преодолевать их ограничения). И,  следовательно, периоды нашего собственного детства также фокусированы на хаотичности и бесконечности нашего собственного до-эдипового прошлого, которое мы должны постоянно отвергать, для возвращения нашей хрупкой идентичности.

(…)

Медиа паники в позднем современном обществе

Как Kirsten Drotner (1992) заметил, существует некий вид механизма провала в памяти в медиа паниках. Предыдущие паники забываются, и новые паники начинаются так, будто ничего подобного прежде не происходило, даже  если все эти паники протекают одинаково.

Ни популярная литература, ни еженедельные журналы, ни комиксы не кажутся более способными пробудить столь сильные эмоции, какие они пробуждали в свое время, формируя моральные паники. Уже с 1960 года комиксы были признаны произведениями искусства благодаря таким популярным  американским художникам, как  Рой Лихтенштейн и Энди Уорхол. Подобная же история и у джаза.

Новые медиа и формы их выражения начинают привлекать внимание. Новые паники все реже  вызываются печатным словом, чаще — фильмами. Одна из последний паник связана с видео продукцией. Рок группы и «насильники» типа Алиса Купера или «Общественных Животных» могут спровоцировать сильные ощущения, исполняются ли они «живьем», на ТВ или радио, в записях на кассетах и CD.

Медиа паники изменяли свои характеристики и в другом смысле; сегодня «создать, спровоцировать» панику уже не так просто, как это было в начале века. Паники, которые росли, например, из тревог за видео игры не выглядели столь же сильными и не имели такой протяженности, как ранние паники.

(…)

Кто- то может спросить, неужели и сегодня возможны медиа паники  в западных обществах эпохи поздней современности? Разве за последние декады медиа  и «склады"  популярной культуры не стали сами слишком ненормальными? Разве ни одна и та же общая мишень используется в них всех — насилие, террор, сексуальность, клевета, богохульство. Все это присутствует сегодня везде — в фильмах, видео, ТВ, радио, записях, журналах, послеобеденных газетах, и в популярных книгах из вторсырья, и в добавление  -еще и в серьезном искусстве и литературе. Пожалуй, никто не в силах этого остановить, особенно когда спутниковое ТВ или кабельные сети, не требующие специальных переводов, попадают прямо в нашу комнату или, что важнее, в спальни наших детей. Ситуация должна провоцировать ощущения бессилия и бессмысленности, а не простого переживания по этому поводу.

В то же самое время, уровни нашей толерантности существенно возросли. Мы ко многому привыкли, и должно случиться что-то особенно невероятное, чтобы мы поняли, что нарушаются некие сверх важные табу. Эти процессы и рост культурного и морального плюрализма – одного порядка. Больше практически не существует каких либо согласий относительно того, что кто-то должен себя вести таким-то образом, или — что хорошо, а что плохо, высоко или низко, что чисто, а что — грязно. Прежде существовала доминирующая культура, норм и ценностей которой практически все стремились  придерживаться. Доминирующая культура сохранилась, вернувшись посредством государства и местных авторитетных институтов, но ее значение упало, она уже не способна вызывать к себе  такого же  уважения. Писатели и художники сегодня редко рассматриваются, как национальные поэты или духовные лидеры. Культура оказалась секуляризована. Когда умер Стринберг — его смерть  освещалась в огромных заголовках на первой странице всех газет. Когда же два ведущих Шведских новеллиста 20 века умерли ( Ivar Lo-Johansso or Sven Delblanc) им посвятили по маленькой заметке в «подвале» газет.

Западные общества стали  «acephalous" (о-фаллизованы): они потеряли «головы". Не существует больше значимого, сильного центра для того, чтобы определять или править, и нет  мастера для цельной культуры.

Культурные вертикали оказались усеченными. За последнее время, в противоположность центральной культуре, появился ряд более или менее профилированных субкультур, со своей собственной иерархией вкусов и культурных норм. Одна из них — молодежная культура.

Разрыв между высоким и низким внутри центральной культуры, между «популярной» орбитой и «грязным" материалом, похоже, уменьшился.  Частично это связано с теми потерями, которые произошли с центральной культурой. Уже совсем не столь важно для оценки твоего социального статуса, что ты предпочитаешь Стринберга или Майкла Джексона. Продавцы книг в серьезных магазинах всегда имеют  под рукой популярные paperbacks, а в киосках продается серьезная литература. В то же самое время, связь между  высокой и низкой культурой все более интенсифицируется.

Все это препятствует росту медиа паник, которые стремятся не только оградить  культурные ценности и оградить культурные достижения, но еще и подтвердить доминирование, награждая общество  универсально узнаваемыми и внешне определяемыми культурными иерархиями, с ясными границами  между высоким и низким.

Социальные  напряжения  постепенно уменьшились в западных обществах. Различия между разными группами все еще остаются, но уже как бы перемещенные на другой уровень. Даже представители самых низших социальных групп, в принципе имеют возможность участвовать в растущем благополучии. Одним словом, каждый продвинулся вверх на одну зарубку. Это имело социальные последствия: Uirich Beck  говорил об «эффекте лифта" (Beck,1986/1992). Дистанция между классами остается в принципе той же, что и прежде, но благодаря «эффекту лифта", способы обдумывания и взаимоотношения  постепенно изменились. Различия стали не так видимы в том  смысле, как прежде. Индивидуализация  растет, а классовая солидарность - падает; границы между различными категориями людей стираются и перемещаются посредством индивидуальных различий.

Вследствие этого, политические конфликты также уменьшились. В современных западных обществах различия между политическими партиями  очень хрупкие.

Не только культурные изменения, которые находятся в тандеме с модернизацией, но и также сами общества, города и их населения невероятно выросли. Это также сыграло свою роль  в медиа-паниках. Стало не так легко и просто связать людей в больших сообществах, как это было в малых. Маленькие коммьюнити более гомогенны, часто содержали в себе более разделяемые всеми ценности, которые  означали, что люди — не анонимы или неизвестные друг другу, как например в больших городах.

Несколько современных паник (с 1986 до1987) — одна  из которых была посвящена СПИДу и гомосексуальности, другая — страху перед группой «Ведьмы", которая была обвинена  рядом  семей после насилия над детьми — носили местный, локальный характер.

Все это применимо к поздней западной модернити, где предпосылок для буквального понимания медиа паник становилось все меньше и меньше  в течение последних декад. Развитие основ для паник более вероятно в обществах, не настолько экономически, социально и культурно развитых. Некоторые страны в Африке, Азии и Латинской Америке содержат в себе одно из самых важных условий для развития моральных паник. Это — стремительная модернизация, и эквивалентно ей — стремительный рост новых медиа и феноменов (иностранной) популярной культуры, резкие социальные антагонизмы, неграмотность, религиозный и моральный фундаментализм, частью которых является и власть. Кроме того, существует очень острая политическая (и этническая) оппозиция между богато секуляризованным западным миром (информацией о котором  снабжают  новые медиа и современная популярная культура) и бедной, зависимой (от Запада)  локальной популяцией в этих странах.

Работы Salman Rushdie придали вкус этому. Как хорошо всем известно, Айатолла Хойменни опубликовал fatwa, означающую смерть для Рушди после опубликования в 1988 году его новеллы «Сатанинские Стихи», в которой Рушди  изобразил Муххамеда и Ислам в очень провокационном виде. Новелла породила возмущение во всем мусульманском мире: это привело к беспорядкам в Пакистане (включая несколько смертей). Мусульмане в Англии  сожгли опубликованную книгу публично, а в Швеции, в феврале 1993 года, мусульмане провели демонстрацию, где подтвердили смертный приговор.

Было ли это результатом моральной паники? Хомейни был, конечно, далеко не одинок в осуждении книги Рушди (негодующие мусульмане из его собственного города, Бомбея, похоже были вообще первыми, кто потребовал ответить за это). Самая большая интенсивность была в начале, fatwa  была воспринята со  рвением — и равно быстро разошлась по всему мусульманскому миру (с помощью масс медиа). Религиозные лидеры Пакистана также поддержали смертный приговор. Книга была запрещена в большинстве мусульманских стран, хотя многие и отказывались от идеи убийства ее автора. Persons, который перевел эту книгу, был убит как мусульманин, открыто поддерживающий Рушди.

 Может ли дело Рашди быть названо медиа паникой? Ведь оно не касалось новых медиа и даже нового культурного феномена, а лишь затрагивало проблему одной книги, провоцировавшей волнение. Достаточно спорно, неужели фундаменталисты действительно верили в то, что новелла Рашди, опубликованная в Англии и первоначально нацеленная на маленькую, образованную, западную читательскую аудиторию, способна отвратить массы от мусульманства.  Или эта паника связана с тем, что может случиться, если эта одна английская книга (которую, впрочем лишь немногие  могли прочесть)  будет дистрибуцирована и сделается доступной для всей общественности? Или эта книга представляла опасность для мусульманской молодежи?

Смертный приговор для Рушди  не было следствием медиа паники — или даже моральной паники. Главным было проверить границы между дозволенным и недозволенным. Fatwa Хомейни — не просто религиозный, но, прежде всего — легальный акт. Легальное измерение насилия над законом не является выражением моральной паники. Это нужно было для того, чтобы показать, что поступок Рушди — не подлежащее прощению преступление, заслуживающее только смерти. Целью Хоймени было генерализовать путем смертельной угрозы предотвращение, его приговор был  именно для тех мусульман, которые во всем мире могут  совершить — сейчас или позже — подобные преступления.

Можно засомневаться, насколько моральная паника вообще возможна в таком авторитарном, фундаменталистском обществе как Иране, однако именно в подобном обществе требуется более четкое определение границ между чистым и нечистым. Атаки на современные масс медиа и их содержание повторялись в Иране. намного раньше чем появились Сатанинские стихи. Например fatfa  в 1978 году, когда Хоймени наставлял верующих к яростной борьбе с  неблагочестивыми кинопродуктами, в результате чего было сожжено более 80 фильмов.

Вероятно эти схизмы (расколы) между секуляризованным Западом и фундаменталистскими движениями в мусульманском мире могут создавать, если и не полностью «оперившееся» паники, но хотя бы небольшие паники даже в западных обществах. Индикаторами этого может быть не только книга Рушди, но также и книга  Betty Mahmoody «Не без моей дочери» (1989).  В основе этой паники находится то, что масс медиа сотворили, интерпретируя ее содержание. Они создали невероятно упрощенную картину мусульманских обществ и выстроили систему веры, похожую на моральную панику. Ислам сделали крайне непопулярным благодаря «коллекции историй о похищении детей, «трахальщиках» жен и избиении женщин.  Разбойники Корана, криминальные  типы и террористы – это тот монстр, которого нужно  всячески поносить и  ограничивать в его пагубных и непристойных устремлениях". — (Bengtsson,1993).

Не только строгие фундаменталисты, но и консервативные группы на Западе сегодня, как и всегда допускают развитие «минорных паник», главным для которых вовсе не обязательно является страх перед исламским монстром. Другое дело, что на Западе этим паникам труднее стать национальными. Похоже, что сейчас моральные паники более реальны в религиозных обществах, где экономическое, социальное  и культурное развитие  все еще не настолько прогрессивно и не в такой степени развито, как в богатых западных странах.

(…)

Медиа в публичной и частной сферах

В обществах поздней современности, мы со все возрастающим усердием организовываем наши жизни вокруг масс медиа. Мы постоянно их используем, благодаря чему творим новые рутины повседневности. Эта важнейшая часть организации каждодневной жизни должна быть согласована с различными сферами, в которых мы перемещаемся. С помощью масс медиа эти сферы могут быть более или менее частными или публичными, они могут быть более или менее привлекательными. Масс медиа могут связывать сферы друг с другом в новом направлении, они могут  сдвигать главный фокус в жизни с одной сферы — на другую.

Медиа снабжают изменения наших концепций о времени и пространстве. Что происходит со средой обитания в поздней современности?


Масс медиа как организатор частного и публичного.

Стало привычным рассматривать масс медиа включенными в частную сферу. Но это положение не является столь очевидным: оно не может быть в целом определено принадлежащим только дому. Экспансия ежедневных газет тут же ассоциируется с экспансией буржуазной публичной сферы. Радио  оригинально используется для перенесения музыки в публичные места, оно может быть использовано (с различным уровнем успеха) в военных целях. Телевидение имеет громадную аудиторию в публичных развлечениях, где оно  содействуют сотворению новых публичных форм.

Располагается ли медиа дома? Конечно, коммерческие причины невероятно важны: радио и ТВ индустрия увеличивают свой рынок, когда они предлагают новые привлекательные позиции для домашнего использования. Политические причины также нельзя упускать из виду. Например, повсеместное распространение новых радиоволн, аккомпанируемое желанием создать более тихое и спокойное общество путем отвлечения наиболее взволнованных граждан с улиц и публичных арен — в их индивидуальные укрытия — дома.

Масс медиа не просто были трансформированы из публичной в частную сферу, параллельно они были натурализованы в доме. Масс медиа никогда не имели каких-либо «натуральных» корней, не играли какой-либо обязательной натуральной роли в частной сфере. В процессе натурализации, всякий медиум должен выиграть двойную битву — как во времени, так и в пространстве: он должен выиграть борьбу за время в соревнованиях с другими активностями, а в соревновании с физическим пространством отвоевать свое место. Только когда обе битвы выиграны, процесс натурализации можно считать завершенным.

Все медиа создают (выгораживают) свои собственные физические места в доме, формируя особую среду вокруг себя. Радио и ТВ оккупировали центральные места в доме. Они распоряжаются и решают, что станет обязательным местом в зале, на кухне и даже в спальне. Они также творят фиксированные привычки к слушанию/просмотру. День организовывается вокруг радио программ, какие-то специальные программы становятся целью для одной части семьи в особое время дня. Дневной ритм начинает детерминироваться этими специальными программами. Время досуга у целой нации начинает синхронизироваться в одном направлении. Масс медиа обустраивают простое различение каждодневной жизни и во внутренней  (inter alia) и во внешней части дома.

(…)


Масс медиа в частной сфере.

Процесс натурализации не протекает без усилий: возникают контр-силы, нарастают конфликты между группами.

Исследовательская сфера, связанная с изучением аудитории медиа,  развивается в трех традициях.

Первая — так называемое «использование и  удовлетворение". Эта традиция основывается на теоретической модели, что индивидов, которые пользуются масс медиа, можно распределить по типам в зависимости от порядка удовлетворения различных потребностей. Эта традиция берет свое начало в Америке, затем она распространилась и в Европе. В ее рамках были разработаны богатые модели поведения аудиторий, исследованы их связи и соотношения с социо-экономическими характеристиками.

Вторая  — в которой исследования аудитории базируются на семиотических традициях (прежде всего – в анализе фильмов). Эта традиция в первую очередь ассоциируется с Британским журналом «Сцена». Больше внимание здесь уделяется  исследованию текстов, а не публики, считается, что именно тексты создают различные позиции пользователей.

Третья традиция — так называемые «культурные исследования", которая также английского происхождения. Здесь как бы аккумулируется применение всех культурных исследований к масс медиа. Практикуются направления исследований власти и сопротивления различным иерархиям внутри субкультур и посредством использования субкультур.

Все три традиции исследуют различные типы понимания того, что есть масс медиа и что люди делают с ними.

(…)


Молодежь и сферы масс медиа.

О месте молодежи в социальных сетях. Молодежь — так же является частью этой network, как и их родители, но они иначе там располагаются. У молодежи больше свободного времени и даже если большую часть его они не проводят дома, тем не менее они ежедневно участвуют в общении с медиа. Среди различий в потребностях и желаниях между молодежью и взрослыми  в домашней среде, наиболее значимыми являются эстетические потребности.

Потребление культурной продукции дома протекает в основном через масс медиа. Молодежь как правило просто в восторге от медиа продукции, в отличии от взрослых, которые хотят использовать медиа в других целях. На смену периоду, когда радио и ТВ собирало вокруг себя всю семью вместе, пришло время, когда они же (медиа) и разъединили их. Раздельные радио и телевизоры, музыкальная аппаратура более, чем в одной комнате — использование все больше и больше индивидуализируется. После различных видов активностей все, по прежнему, стремятся домой, но различные члены семьи продолжают разную активность одновременно в разных комнатах. Масс медиа оккупирует теперь  не комнату, а комнаты. Если кто-то желает понять, как использовать смыслы медиа для молодых людей в их каждодневной жизни, он не может это делать тем же способом, что и по отношению к взрослым. Публичные развлечения все менее и менее обращены ко взрослым, но это определенно не верно по отношению к молодежи. Можно говорить о специфической молодежной публичной сфере.

В этом контексте уже нельзя назвать частную и публичную сферу простыми антитезами. Существует частная сфера внутри публичной (как туалеты или комнаты для переодевания) и есть арены в частной сфере, которые более публичны, чем другие (как гостиная). Одна и та же сфера может быть более или менее публичной в разных случаях и более или менее публичной для различных людей в одних и тех же случаях. Городской сквер, с постоянными посетителями и обязательным кругом людей, которые здесь проводят свое время, есть одновременно и публичная, и частная сферы. Уровень публичности может выглядеть как характеристика наблюдателя так же, как и  просто объективная характеристика места.

Молодежь и взрослые находят друг друга в разных местах. Более важно для молодых — это быть способными ясно отгораживать свою частную территорию и создавать привлекательность публичной. Реорганизация (а не украшение) и той, и другой сфер наиболее типично именно для молодежи. В этом молодежи как раз и помогают  масс медиа. Компьютер способен открыть спальню для публики, а персональное стерео в автобусе, эффективно перенося в другой мир, может заставить сделать частный вкус — публичным.

Многое из того, что создается молодежью в частной сфере, является лишь подготовкой к переносу этого «чего-то» в публичную сферу. Молодой человек в частной сфере творит свой стиль, который в основном предопределен вкусами и стилями извне.

Этот взаимосвязанный мир (частной и публичной жизни) включает в себя масс медиа. Однажды вне дома, в публичной арене, молодые люди идут в кино и смотрят фильмы, ставшие популярными с теми же актерами, которых они знают по ТВ. Некто читает статьи о своей частной жизни в свободных газетах, проданных ему в магазине одежды. Фильмы описываются в вечерних выпусках, музыка из фильмов переносится на CD. Для большинства молодежи масс медиа стали важнее всего остального. Итак, понятия времени и пространства с помощью масс медиа значительно изменились.

(…)


Как наше социальное поведение меняется под воздействием электронных медиа?

Существует две дихотомии: используя различение Гоффмана: между коммуникационными и выразительными средствами, это различение описывает межличностное взаимодействие. Коммуникационные средства — значат намеренное послание, которое опосредовано личностью в разговоре, выразительное - означает движения и выражения тех, кто продолжительно коммуницирует, несмотря на то, намеренны эти коммуникации — или нет. Печатные медиа могут только опосредовать коммуникацию, поскольку медиатор или журналист реально в общении не присутствуют.  Электронные медиа могут опосредовать как коммуникативность, так и экспрессивность, через и помимо намеренного послания, радио коммуницирует посредством голоса,  ТВ — лица.

Второе — это различие между дискурсивными и настоящими символами. Дискурсивные символы — это язык. Он не имеет физической похожести в том, что он есть с тем, что он  репрезентирует. Книга в основном использует дискурсивные символы, а ТВ — еще и презентативные.

Разница еще и в том, что они собственно выражают. Печатные медиа полагаются на логику и рациональность, напечатанное может стать основой для концептуальной дискуссии. Электронные медиа более подходят для выражения чувств.

(…)


Молодежь в пространстве развлечений поздней современности.
  1. Именно молодежь в первую очередь ощущает ускоренную плюрализацию жизненных возможностей, поскольку символизация на них воздействует в первую очередь, частично и оттого, что большинство посланий обращено именно к ним. Масс медиа как бы авансирует молодым более широкий мир, чем их локальная среда.

  2. Понятие времени также очень влияет на эти новые развлечения. Вместе с новыми импульсами, с понимание того, что «единственный выбор» всегда временен, становится очевидным, что надо жить «здесь и теперь». Это не означает, что молодежные развлечения вовсе выключаются из глобальных смыслов и ориентации на будущее. Просто в этом случае они комбинированы со стрессами от их мгновенности, то есть слишком «короткой жизни».

Невероятно важен также и современный пространственный опыт. Современность самым тесным образом связана с развитием городов. Именно в городах, с их смешанными группами, в отсутствии традиционных взрослых охранников того, как следует проживать свою собственную жизнь, можно действительно стать полностью современным. Следует разделять понятия физического и социального  пространства, между ними нет тождества. Одной и той же информацией могут владеть самые разные люди, она может присутствовать в самых различных местах, несмотря на то, кто где живет — все это сделало возможным уменьшить различие между городами и другими поселениями. Можно жить в деревне и быть абсолютно в курсе последних новостей из Парижа и Нью Йорка. Национальный уровень как таковой, становится все менее и менее интересным. Схожим образом современная молодежь может  расти в самых разных частях света.

3.Третий момент связан собственно с категорией молодежи как таковой. Установление фиксированных групп базируется на поддержании специфического знания — о тех, кто не принадлежит к этой группе. В настоящее время это относительное знание начало протягиваться за границы группы, постепенно растворяя остатки своей идентичности. Взаимоотношения между взрослыми и молодежью сегодня невероятно значимы, сегодняшняя молодежь намного раньше, чем предыдущие поколения приобретает необходимые знания, которые делают ее более и более похожими на взрослых. Сегодняшняя молодежь имеет больше возможностей сформировать собственное представление о том, что значит быть взрослым, и  игнорировать различия между молодым и взрослым бытием. Возможно, что специфика одного из последних молодежных поколений 20 века останется наиболее примечательной чертой этого столетия.

Возникли и альтернативные публичные сферы, где молодежь стремится соединять удовольствие с солидарностью.

(…)


Магазин,  дом и женственность как маскарад

Особенностью  английской исследовательской традиции было то, что многие исследования были посвящены молодежным стилям, в частности - мужским. Правда совсем немногие из ученых исследуют создание собственно стилей, и еще меньше — женское создание стилей, процесс, который предшествует "законченному» прикиду, внешнему виду. Может быть, это потому, что стиль есть результат сложного процесса, включающего в себя кроме всего прочего - гендер, класс, идентичность и этничность. Ряд движущих сил создания женских стилей могут быть невероятно близко связаны друг с другом, а иногда тотально разделены. Например, стиль может вырасти из поиска идентичности или что более специфично, сексуальной идентичности, он может порождать «женственность как маскарад» в специфически гендерных социальных отношениях. Стиль может включать как адаптацию к «среднему» стилю, так и сопротивление ему, может быть более или менее эстетическим, экспериментальным и творческим.

Результаты этого мы видим повсеместно, понятно, что неучастие в субкультуре для женщин вовсе не означает отсутствие у них стиля вообще.

Где стили творятся и почему? Где их центральные места, и каковы их движущие силы? Интимные сферы располагаются в магазинах и примерочных комнатах, а дома — в спальне.

Мода воздействует на большинство людей, но как это воздействие используется для сотворения своего собственного стиля, варьирующегося от личности к личности? Мода предоставляет возможности  одновременно, и удовлетворять индивидуальные желания идентификации с другими (я хочу быть как другие) и,  с помощью персонального стиля, отделять себя, быть уникальным.

Хотя стили всегда содержат в себе элементы из модной индустрии, индивид  никогда не может быть полностью свободен от ее диктата. Стили представляют собой баланс между  коллективностью моды и индивидуальностью личности. Следовательно, потребление того или иного стиля должно всегда проверяться по его контексту.  Потребление — это особый вид  активности, претерпевающий различные метаморфозы в зависимости от позиции государства или капитала по отношению к значимым ценностям. Потребление — это больше, чем простая экономическая активность: это также и мечта и утешение, коммуникация и конфронтация, имидж и идентичность. (Nava,1992:167)

Все имеют стиль. Нельзя сказать, что у кого-то его (стиля) — больше, у кого-то — меньше. Можно говорить о стиле, как: более или менее содержательном, более или менее коллективном (от индивидуального и уникального через субкультурный — к господствующему), более или менее рефлексивном (от неосознаваемого  до полностью осознаваемого) и в той или иной степени  эстетствующем. Крайности последнего уровня — это характеристика стилей людей, которые интересуются только практической функцией одежды — с одной стороны, до тех, кто осторожно выбирает одежду с точки зрения красоты и образа, для которых стиль является специфической формой выражения их эстетической способности.

Стремление и возможность эстетизировать тело, начиная с романтического периода, считается чисто женской привилегией. Эта эстетизация была непосредственно предназначена для мужского взгляда. Одежда предоставляет женщине набор новых ресурсов — возможность трансформировать самих себя, быть мобильными, экспериментировать с собой и со своей женской ролью, которую андроцентрическая культура им приписывает (Ganetz, 1989a).

(…)


От моды к стилю.

Модная индустрия — это не закрытая монолитная система, которая сурово диктует всем, что попадает в  яблочко, а что — в аут. Наоборот, она сама в свою очередь испытывает огромное влияние субкультуры, "моды улицы", которая очень быстро становится главным источником воображения для творцов мира моды. Они берут идеи из стилей и субкультур, модернизируют их, а затем массово производят. Исследования субкультур похожи на  прожектор, который высвечивает культурное пространство в поиске оригинальности и аутентичности — с модной индустрией  «наступающей им на пятки». Но и другие, более ординарные люди, могут также наслаждаться шлейфом субкультурной ауры творчества и индивидуальности, которые пропитывают то, что остается после  субкультурного стремительного бегства или полета  от рынка.

Диктат моды имеет  и свои послабления. Начиная с поствоенной эры, модные журналы  все меньше и меньше имеют дело с преобладающей модой и все больше со всевозможными персональными стилями, которые снабжают моду новыми, свежими идеями.

Почему произошел это сдвиг от моды, как абсолютного диктата к моде, как «изменчивой весне» для индивидуальных стилей?

Во-первых, в нашей культуре женщины были и все еще остаются «Другими», невидимыми и неизвестными. Женщина остается за социально и культурно конструируемой маской женственности, которая уже начинает покрываться трещинами. Стать тотально видимыми, реализовать самих себя на социальном поприще — это является принципиальной целью всего женского движения. Хотя женское движение непосредственно экспериментировало с символами феминности (например, ранние суфражистки, маскулинный наряд, bra-burning в 1960 х, и резкая стилизация феминности среди молодых феминисток в 1990х), обширное большинство женщин, активно не участвующих в женском движении, получило определенную выгоду от его успехов. Отчасти потому, что интерпретация феминности прочно расположилась в авангарде индивидуальной интерпретации моды.

Во-вторых, существенно изменились нормы и традиции повседневной жизни, силы  традиций все более слабеют. Ñовременные люди, в особенности молодежь, более так строго не связаны принуждением и подавлением, которые существовали в мире старых  моделей, правил и норм. Современные молодые люди  не в такой степени связаны со своими родительскими и соседскими образами жизни, развивают свои собственные,  выражая в стилях свои собственные культурные решения, идут сами по себе и формируют свою собственную идентичность.

Третье объяснение  сдвига фокуса от диктата  моды — к индивидуальным стилям  может быть найдено в децентрализации индустрии моды, развитии массовой продукции, которая снизила цены на одежду, а также в улучшении и удешевлении поставок и систем коммуникации. Эта относительная демократизация означает не только то, что высший класс может одеваться уникально, («The latest») мода стала доступной всем. Границы между  классом, гендером и национальностью  перешли на символический уровень. Если бы Шерлок Холмс жил сегодня, у него бы были проблемы с тем, чтобы сделать абсолютно точные выводы о классе, национальности, профессии, основываясь на анализе женской одежды. Шелковая верхняя одежда, блузки с лайкрой  и тонкие носовые платки сейчас массово производятся и могут предлагаться за вполне приемлемую цену. Æенщины начали носить мужскую одежду и наоборот. Африканская, индийская и полинезийская одежды могут быть предложены за более дешевые цены в магазинах за углом. Стандарты потребления основываются сегодня на хаотичных знаках. Некоторые стремятся установить порядок посредством пересоздания истории, посредством выбора лейбла и моделей, гарантирующих стабильность и консервативный стиль. Другие придерживаются хаоса и стремятся выразить себя или сконструировать свой имидж, ни на кого не похожий, используя для этого никогда нескончаемый поток знаков, предоставляемых модной индустрией.

(…)


Некоторые движущие силы, стоящие за женским творением стилей.

Стиль зависит не только от гендера, но и от класса. Одним из первых обратил на это внимание германский социолог культуры Ulrike Prokop(1976). Она анализировала женский контекст жизни, лежащий в основе их повседневности. Она обратила внимание на амбивалентность воображения, принадлежащего к повседневной жизни — «это не только идеология, но также и способ артикуляции скрытого критицизма". Она вообще критиковала взгляд на то, что женщина зациклена на моде, в результате чего она становится легко  манипулируемой.  Мода, которая с одной стороны связана с социальной стратой и с мужским  взглядом и желанием, с другой стороны — есть публичное утверждение  женских сексуальных желаний, фантазий и воображения.

В соответствии с Прокоп, повседневная жизнь является женским доминированием. Женщина лишена власти в профессиональной жизни и в публичной сфере, но в семье, в домашности, одежде и пище, она имеет великое влияние. Ее поведение зависит и от класса: женщина из среднего класса пытается сделать ежедневную жизнь более динамичной, в то время как  женщина из рабочего класса  ищет порядка. Тем не менее, интерес к «новому» и "современному» с точки зрения моды — равный для всех. Мода выглядит "каналом", сопровождающим и проводящим женщину в публичную сферу для ее репрезентации и действий. Она также пишет о том, что молодые женщины из рабочего класса в особенности выглядят как бы компенсирующими  свои неудовлетворенности с помощью моды и потребления, тогда как молодые женщины из средней страты стремятся  использовать язык и другие каналы для выражения своего внутреннего мира и креативности.

Женщины из рабочих стремятся быть новыми и современными всегда, а женщины из среднего класса — скорее «выглядеть по случаю». Их вкусы более индивидуальны. Но среди молодых женщин, вкусовые предпочтения более гомогенны, а границы между классами более подвижны. Интерес к моде есть тоже поиск идентичности, но его образность, воображение  имеют и социальное и психологическое измерения. Основное объяснение автором женского потребления заключается в следующем: оно идет от социальной и экономической позиции и отсутствия ответа, ориентированного на потребности, мысли и действия женщин. Символически, вместе с новым платьем или чем то новым для дома, женщины пытаются  преодолеть это отсутствие. Потребностно-ориентированное и слабое «эго», ощущение  неловкости, протеста, растительного и животного волнения, страха за успех и проведение огромного количества времени в ежедневных фантазиях, потребность в коммуникации и  публичнûх презентациях, стремление к  самовыражению  в самой вызывающей моде, к установлению романтических иллюзий при всей их слабости, к самообману и фиксации  на символах  потребления и превосходства — все это есть парадоксальные характеристики. Это женская амбивалентная реакция, которая в зависимости от ресурсов, очень связана со стратой.

Автор считает, что модное потребление  крайне компенсаторно, даже когда в его основе находятся эстетические ценности. Она уверена, что женские интересы в моде  прежде всего эстетизируются от отсутствия власти, а не потому, что эстетическое творчество предоставляет возможности для самовыражения.

Сейчас в среде молодежи потребность в сотворении своей собственной идентичности намного сильнее, чем несколько лет назад. Подавление реальностью относится к обоим полам. Молодые люди нуждаются в выражении себя в своих собственных терминах, нуждаются в своем собственном языке, это справедливо в равной степени для обоих полов, но эти проявления принимают различные формы. Декорирование тела — было женской привилегией, начиная с романтической эры. Но сейчас и в этой сфере очень много вариативности, каждая молодая женщина  связывает нечто свое со свои платьем, и с возрастающей ясностью творит свой собственный стиль. Поиски себя идут параллельно с поисками феминности, поиск и экспериментирование с феминностью в социологическом смысле  партнерствует с поиском субъективности.

Девочки всегда синонимизируются с «сексом", и поиск ими идентичности стал синонимизироваться с поиском женской сексуальной идентичности, которая конечно является критическим аспектом  конструкции идентичности в течение подросткового возраста. Однако феминистский проект стремится сделать  видимым женскую непонятность среди других аспектов буржуазного взрослого мира. «Естественным» ответом на мысли и вопросы, встающие перед подростками, в форме: «Кто я есть?"- может быть ответ — «Я есть женщина", но они могут иметь и другие ответы, в  которых сфокусированы, например — этничность, класс, уникальная индивидуальность. В нашей культуре очень много противоречивых посланий о том, как некто существует, во что надо верить, что правильно, а что — неверно, как следует выглядеть. Все более значимым становится собственное тело. Kristen Drotner(1991:148) писала, что имиджы, музыка и тело очень существенны для новых культурных форм выражения, и она увидела интересные новые  пограничья — особенно связанные с телом. Сейчас девочки не только декорируют свои тела, делают что-то для них, но они что-то делают и с ними, например, танцуют джаз-балет, играют в футбол или посещают тренировки. Оппозиционная тенденция  обнаруживается в мальчиках: физическое движение, которое всегда было прерогативой мальчиков, вытесняется все большим и большим вниманием к декорированию своего тела. Тела для девочек  уже не является исходным объектом их взглядов, но в большей степени — источником их собственного персонального удовольствия — и наоборот у мальчиков. Это направление, как мы видим, разделяется обоими полами: «Я хочу выглядеть хорошо, насколько возможно в глазах других, но я также хочу просто чувствовать себя нормально". И снова мы видим стремление баллансировать между коллективностью и уникальностью — именно это же самое создает и стиль.

Баллансирование — не только в стилях, но и в политике, образах жизни, идеологиях — выглядит наиболее значимым моментом современности. Постмодернизм возможно один из самых очевидных примеров  теории, которая появилась из гетерогенной  культуры, в которой именно подчеркивание  уникальности приводит к игнорированию существования другого поля — коллектива - путь, на котором культура выглядит тотально атомизированной. (Baudrillard,1991)

(…)


Женственность как маскарад.

Женщины смотрят на самих себя как бы со стороны, это значит, что они могут проводить часы, примеряя различные одежды для того чтобы найти правильную комбинацию «к особому случаю и для особых людей». Женщины не просто  видят себя, они еще видят себя в состоянии видения. Это очень обязательный элемент маскарада, «одевания» привел некоторых исследователей к выводу, что  феминность и женская одежда в реальности есть маска — что-то, что  скрывает что-то еще. Это — «что-то еще» — очень много обсуждается: по мнению тех постмодернистов, которые с наибольшим энтузиазмом провозглашают эту теорию, это «что-то» есть — «пустота". Феминность есть ничто в себе самой, это не биологическое зерно или сущность. Следуя за французским психоаналитиком Jacques Lacan, феминность лучше всего охарактеризовать как лагуну, через отсутствие чего-то и неполноту, с той поры, как система денонсации организованна вокруг фаллоса, как первичного знака. Baudrillard интерпретировал это «что-то» даже как женский манекен в качестве основного  фаллического символа в нашей культуре. Несмотря на то, что на модных фото мужчины одеты скорее в обычную одежду по сравнению с красивыми, блестяще одетыми женщинами, этот символ  остается реальным, с тех пор, как женщина уже действительно не существует, как женщина.

Эта позиция — быть Другими или даже не быть никем - низводит женское творчество стиля к  вырезанию маски феминности. Такой подход вызывает критику — поскольку исчезает эстетическая сторона женского сотворения стиля.

В женственности, как маскараде некоторые авторы открывают новый тип женщины. Эта женщина была успешной в своей профессии, отвечала всем критериям развития феминности. Она был превосходной матерью и женой, имела феминные интересы и у нее оставалось  время  и для друзей  в «духовном» плане. Тем не менее эта женщина постоянно ждет, как сексуального, так и вербального подтверждения от мужчины-отца, особенно его публичного подтверждения демонстрации ее интеллектуальных способностей. В этом находит отражение эдипов комплекс между отцом и матерью. Так например Riviere считает, что публичное выставление интеллектуальных способностей означает в действительности овладение отцовским фаллосом, т.е кастрацию отца. Женщина, которая желает маскулинности, использует маску феминности, чтобы рассеять аккомпанемент тревоги  и паники от того, что может произойти от мужчины. Этот пример применим к тем женщинам, которые предпочитают одеваться в особенно феминную одежду.

Но где тогда Riviere проводит линию между женственностью и маскарадом?

"Мое утверждение заключается в том, что — нигде, даже если  и есть различия, все равно — радикальные или поверхностные — они есть одно и то же.» (1929/1986:38). В маскараде женщина имитирует аутентичность, полную женственность, но аутентичность женственности есть имитация, маскарад, подконтрольная конструкция, зависящая от мужского образа женственности. Быть женщиной — значит утаивать фундаментальную маскулинность: феминность есть маскировка маскулинности. Гетеросексуальность — это  самая высокая и наилучшая  награда за маскарад.

Ее концепция развивает идею Фрейда о том, что «в развитии феминности сохраняется позиция беспокойства от феномена периода ранней маскулинности". К постмодернистскому ответу на вопрос — что лежит за маской феминности — это «пустота", Ривьер еще добавляет, что маскарад - это нормальная женская защита против внутренней маскулинности.  Парадоксально, но она не отвечает на вопрос Ницше — женственность есть то, что получается, но не берется (можно получить, но нельзя взять, или: женственность есть то, что имеется, но не достигается).

Когда она писала свою статью, речь шла о небольшой части интеллектуальных женщин. Если мы понимаем этот маскарад, как социально и культурно детерминированную маску, которую женщина одевает — не для сокрытия биологической маскулинности, но для сокрытия потенциальной агрессии, соревновательности, предприимчивости, индивидуализма, то можно сказать, что у нее есть возможность «взять, но не получить", что традиционно ассоциируется в культуре с мужественностью.

Мода постоянно акцентирует индивидуальность. Все больше и больше появляется возможностей для символического определения феминности. Андрогенные элементы в некоторых самых последних молодежных культурах сдвигают стилевые границы маскулинности и феминности. Кто например более феминен — женственный танцор на МТВ, одетый в высокий Рибок (видимо - кроссовки), майку и короткие штаны для велосипеда, или девочка из банка, одетая  в закрытий свитер и блейзер? Ответ зависит от того, кто будет отвечать. Конечно маскарад существует, но он уже конструируется культурно и постоянно меняется.

(…)


Рай для леди.

Шоппинг есть то, что женщины делают вместе. Причем - они больше смотрят, чем покупают. В литературе посвященной потреблению, потребитель чаще всего определяется, как женщина. Правда есть много доказательств того, что некоторые мужчины тратят больше денег на потребление, чем женщины. Просто для мужчин существуют другие типы товаров, которые покупаются  в малых количествах — капитальных товаров, таких как — машины, телевизоры, квартиры, дома…

Женщина — более видимый потребитель. Именно женское население оккупирует в основном магазины и шоппинг центры, они могут проводить целые часы вокруг покупок, лишь рассматривая их и покупая лишь мелкие вещи для дома или себя. Женщины в сопровождении своих подруг делают это с таким удовольствием и наслаждением, что шоппинг выглядит всецело сексуальным. Другая причина приравнивания женщины к потреблению заключается в разделении труда между репродукцией дома и репродукцией рабочей жизни. Потребление  ассоциируется с женщиной и особенно с домашней хозяйкой.

Потребление — не новый феномен. В современном виде оно существует с раннего 16 века и характеризуется  покупкой товаров и  услуг на рынке  без того, чтобы производить их  и, частично, с покупкой большего, чем это  необходимо в утилитарном смысле. Массовое потребление ассоциируется с началом индустриализации: с новым классом буржуазии.

 Собственники магазинов верят, что леди находятся в их магазинах потому, что у них есть все необходимое для них, на самом деле они здесь больше  для того, чтобы получить новые впечатления, сделать паузу от домашнего хозяйства, встретить друзей. Новые независимые женские потребители  могут конечно потреблять и больше, чем им нужно, но они также получают нечто, что не поддается подсчету — свободу.

(…)


Молодые женщины и сегодняшний день больших универмагов (department stores)

В течении 20 века большие магазины развились в места, где покупатели могут быть полностью анонимными: они исчезают в массе покупателей и их операции все более и более личные. Сегодня покупатели предпочитают традиционный сервис: персональное внимание в более интимном окружении. Раньше индивидуализация понималась, как чувство неудовольствия от того, что человек был частью огромной массы. Сейчас больше значение имеет возможность укрыться в огромной толпе. Исследования молодых людей показывают, что для них магазин — есть место встречи, место, где можно посмотреть на товары и понаблюдать за людьми. Там есть свободное пространство, где можно ассоциироваться со сверстниками, и где люди являются хорошим материалом для наблюдения. В карте, по которой можно определить  молодежные маршруты - доминируют магазины.

Молодежь, как  завсегдатаи, может быть разделена на 4 группы:

  • гуляки (бродяги, прогульщики),

  • банда корешей,

  • « чтобы никого не встретить»,

  • сумасшедшие  проказники. (Lieberg,1991:181)

Первая группа — их внимание равно разделено между другими людьми и продающимися товарами. Вторая группа — главное  взаимодействие между и внутри  друзьями, товары — это то, что важно. Обсуждая статьи об одежде, друзья подтверждают друг друга. Это особенно очевидно в комнатах для переодевания. Третья группа  — друзья или незнакомцы, которые хотят выжить в этом «рае для леди». С феминной перспективы это остается волнующим местом для женщин, но оно и охраняет их, потому, что магазины не похожи на улицу — и они взволнованы потому, что это публичное место для которого всякий приемлем. Последние — новейшая категория. Для преодоления скуки и похожести повседневной жизни, молодые люди ищут волнения. Большой магазин — это микстура от аномии и контроля, в них предлагаются товары для  различного использования  — и они как бы предлагают превосходные возможности молодым людям проверить как свои собственные границы, так и границы, кто их окружает.

(…)


Комната для переодевания — примерочная.

 В своей первой фазе в 1970 годах, английские исследователи субкультуры особенно были сфокусированы  на такой функции стиля, как сопротивление. Особенно мальчики в субкультуре, такие как тэдды, моды, растафариенсы, панки изучались больше всего именно в этой позиции. Феминистки стремились к изучению бесчисленного количества проблем в первую очередь именно девочек. Они были далеки от того, чтобы рассматривать девочек не  вовлеченными в субкультуры. На самом деле те, которые были вовлечены выглядели более заинтересованными в потреблении, чем в символическом противостоянии. Для более ортодоксальных левых исследователей настоящего времени потребление и господствующая мода репрезентируют такие  негативные ценности, как  конформизм, пассивность и неосознанность — без  большой потенции к сопротивлению. Тем не менее именно феминистские исследователи начали значительно подрывать рыночно-субкультурную дихотомию (зло — против -  добро) и изучать культуры девочек в их собственных терминах. Анжела МакРобби (1977/91), например утверждала, что девочки конечно противостоят доминирующей школьной идеологии, даже вне особых субкультур, с помощью участия в неформальных женских культурах организованных вокруг  романса, попсы, моды, красоты и мальчиков. Erica Carter (1984) сделала шаг к освобождению от «требования сопротивления", параллельно анализируя шелковое сырье 1950 годов, как символ мечты о другой жизни в противовес жизни в перевернутой войной Европе и  тупого существования  женщин из рабочего класса.

Универмаги — это публичная среда, но в нем есть пространства, которые могут быть обращены в интимные комнаты — например комнаты для переодевания (примерок). Исследователи школы заметили, как девочки в публичной среде обитания  классной комнаты создают свое частные, интимные зоны, формируя, вместе с подругами, глубоко закрытые диады.

В самом общем виде можно сказать, что хотя мальчики должны отделять себя от их первых идентификаций со своими матерями для того, чтобы быть отдельными, мужскими особями, девочки никогда полностью не разлучаются с этой первичной идентификацией. В этих важных и иногда проблематичных отношениях, которые обычно называются мать-дочь диада, формируется  фундамент для типов отношений, которые девочка строит в течении подросткового возраста. Близкие, всегда супружеские отношения между  подругами являются, на психологическом уровне, развитием отношений к матери и борьбы между потребностью в любви и потребностью в автономии. В функционировании дружбы, девочки учатся комбинировать личную интегрированность с близкими отношениями. Девочки тяготеют к тому, чтобы объединяться в «рои», группы вместе с плотной интимной диадой в центре, тогда как мальчики собираются в банды, которые намного более иерархично организованы и базируются  более на  общей физической активности и соревновательных представлениях.

Ориентация  на отношения, которую женская дружба влечет за собой, может быть выражена различными путями, например через установление частных зон  в публичных местах, которые так типичны для молодых женщин. Одна из таких частных зон — это комната для примерок, где отношения между женщинами невероятно легкие. Эта комната — редкий регион, «обратная сторона» в контраст фасаду — передней стороне, где они себя показывают:

Simone de Beauvoir  писала:

«Что придает ценность этим отношениям, так это правдивость, которой они верны. Смотря в лицо мужчине, женщина всегда играет: она  лжет, когда она показывает, будто верит, что она принимает свой статус  как маловажный, она лжет, когда она представляет ему  воображаемого персонажа с помощью мимикрии, костюмирования, заученных фраз. Эта наигранность, театральность  отвечает постоянному стремлению: когда она с мужем или с любовником, каждая женщина более или менее сосуществует с мыслью: «Я не есть собственно я, Я — это не я". Мужской мир обоюдоострый как лезвие бритвы, оба голоса резонируют, свет слишком  грубый, контрасты — неровные. С другой женщиной, женщина  находится за сценой, она без снаряжения, но и не в битве, она собирает вместе, что купила, красится, идет вне тактики, она как в шлепанцах после ванны пред выходом на сцену, она любит эту теплую легко расслабляющую атмосферу… Для некоторых женщин эта теплая и фривольная интимность дороже, чем серьезная помпа отношений с мужчинами».(1949/1988: 557-8).

Для девочек идти за покупками — значит проверить друг друга на вкус и стиль. Это очень трудно быть сопровождаемой кем-то, у кого другой вкус -  от этого теряется все удовольствие. Совместный шоппинг — это что-то наподобие подтверждения друг друга, когда от другого ожидается, что он способен  дать персональный совет: что работает, а что нет, что идет, а что нет. Обе партии нуждаются в согласии в том, что «nice», а что — нет в генеральной моде, о том, что одна партия может дать другой совет, что «идет» персонально. Другими словами, для этого  необходимо, чтобы они  друг друга хорошо знали, если  же этого нет, то они идут на покупки, как на опыт:  «Ты действительно понимаешь, кто я есть? Можем ли мы стать друзьями?"

Все женщины, участвующие в стоянии в очереди на примерку, громко смеются, шутят, демонстрируют свои покупки. Эта очередность и последующая интимная  атмосфера похоже развивают сверх интимность и психологическую близость, особенно  если кто то в примерочной  наполовину раздет… Многие вещи берутся просто  для того, чтобы померить, многие примеряют что-то не потому, что это подходит к вкусу молодой женщины, но потому, что какая-то вещь — новая, немного странная, стремная… Типично также и то, что девочки обычно вообще ничего не покупают,  а если и покупают — это не самая «крайняя», крутая одежда.

Находиться полуодетыми, стоять в очередях вместе с одной из лучших подруг придает еще больше тепла, комфорта и расслабленности к атмосфере. Это ведет к большей доверительности. В этих комнатах для переодевания  обсуждается не только одежда, но также и отношения с родителями, любовные истории и все касающееся того, как кто-нибудь выглядит. Они консультируют друг друга: «Ты вовсе не толстая — посмотри  лучше на меня". Они дают друг другу хорошие советы: «Ты можешь сказать своей матери об этом, когда у нее будет хорошее настроение", они поддерживают друг друга: «Конечно ты ему нравишься, ты такая хорошенькая!"

Не только интимность  делает комнату для переодевания подходящей для доверительности. Это еще и свободное пространство, которое защищено от того, что снаружи, от власти и контроля любых социальных уровней. Тогда, как условное (относительное) пространство открывается навстречу субъективности, свободное пространство открывается навстречу социальности. Быть молодым мальчиком или девочкой значит быть безвластными, наблюдать за своей жизнью, которую контролируют другие. Не только родители имеют власть над ними, но также  такие институты, как школа и организация досуга. Рынок и  государство также вмешиваются в жизнь молодежи. Одна из  значимых позиций молодежной культуры — это поиск мест, где можно быть  одному с друзьями, мест, свободных от родительского или другого взрослого контроля. Эти свободные пространства имеют абсолютное значение для молодых людей, если индивид вместе с другими в схожей ситуации, способен искать, экспериментировать и разделять его или ее собственную идентичность и субъективность.

Анжела МакРобби писала, что девочки более контролируемы, чем мальчики, благодаря постоянному риску не желаемой беременности, выглядит неприличным, если девочка появляется в публичном месте без надлежащего эскорта. В целом, поздняя  современность характеризуется двойным смыслом посланий, касающихся феминности и маскулинности. Старые понятия секса и сексуальной идентичности смешаны с новыми, настойчивыми и цепкими структурами с быстрыми изменениями.

Свободное пространство мальчиков традиционно устанавливалось в публичной сфере, тогда как девочки были более привязаны к домам. Сейчас и это становится другим. Например мальчики проводят сейчас значительно больше времени дома у компьютеров напротив своих терминалов, в то время, как девочки более тянуться к публичным пространствам. И тем не менее,  нужно указать на то, что они используют свои пространства по разному: мальчики интересующиеся компьютерами остаются дома не для того, чтобы строить отношения, но потому, что им интересна технология;  девочки не контролируют улицы, находясь в  антагонизме с «чужими», агрессивным способом, но утилизируют улицу, как арену для отношений в смешанных  или однополых группировках. Комната для переодевания создает привлекательную микстуру публичности и в частности, это закрытое и интимное место, защищенное от чужих взглядов. Эстетическая активность также проявляется в комбинировании цвета и моделей в гармоническое и вызывающее целое. Комната для переодевания является таким образом еще и творческим пространством — пространством, где  возможно и символическое творчество.

Наподобие того, как актеры или писатели ищут слова для выражения именно того, что хотели сказать, так и молодые женщины в этой комнате думают, какой туалет она должна купить, чтобы выразить себя. Какой цвет больше мне идет? Какой стиль лучше всего меня выражает? Что лучше всего для меня? Как должна я относится к различным стилистическим требованиям?

(…)


Дом и комната девочки.

Когда вещь куплена, она несется домой. Спальня формирует вокруг себя «bedroom culture". Это защищенное место, где девочки могут быть серьезными, игривыми, ребячливыми или взрослыми — без всякого контроля, а сами по себе. Это тоже свободное пространство. Но это не только место для встреч с друзьями, но и место для одиночество и отдельности, место для мечтаний, чтений, сочинения стихов. В течение подростковости быть в одиночестве столь же важно, как и быть с другими.

Особенно — ранние подростки (11-14 лет) более всего интересующиеся производством стилей, это тот возраст, когда наиболее значимы отношения вне отношений с подругами — например с идолами, которые имеют невероятное влияние на стили молодых девочек. Сексуальное взросление и пуберантность  только -только наступает в раннем подростковом возрасте, молодая девочка как правило еще не готова войти в реальные сексуальны отношения. Но впечатления об этом уже существуют — не от подруг, а от идолов, некоторых взрослых, привлекательных мальчиков, но все таки лучшие подруги остаются наиболее важными персонами. Идеал, как объект любви, обычно становится главным фокусом в медиа, особенно с  женскими фанами, но они не только объекты их любви, они еще и объекты их идентификации. Кто — то  использует идола в конструкции своей собственной идентичности, кто-то в с помощью идола удовлетворяет свои собственные потребности.

Девочки стремятся выглядеть  и представлять себя, как их идолы, и это является частью женской социализации. Девочки рано начинают одеваться, как взрослые женщины в одежды своих матерей, и некоторые матери сами одевают своих дочерей, как взрослых женщин в те же одежды, что и у них… Одежда — это «Девичий разговор".

Что стиль имитирует — это очень важно, именно это помогает обнаружить выбор, который корреспондируется с реальными потребностями.  Кто то может одеваться вопреки вкусам, насаждаемым родителями или школой, кто то — в соответствии с ними. Имитация стиля предлагает различные игры и эксперименты вокруг, например, сексуальной идентичности и такой трудной концепции, как «феминность» и «маскулинность". Подростковый возраст необходимо как то соотнести с этими концепциями и протестировать их, поскольку именно в поздней современности труднее всего понять, что они означают. Особенно много это может сказать о мечтах девочки. Она мечтает об успехе, власти и деньгах — мужских привилегиях, но имитация стиля также включает утверждение женской культуры. Любить ту же группу, коллекционировать постеры и статьи об этих группах, ходить на их концерты — значит веселиться вместе. Функция идолов — это и коллективный проект, который создает связи в группах самих девочек. Этот всеми членами разделяемый проект — более коллективно ориентирован,  чем анонимная дружба, он иллюстрирует "скопление, рой культуры", демонстрируя, что культура девочек не просто сводится к развитию интимных отношений между двумя друзьми. Культ, поклонение одним и тем же идолам, есть еще путь определения себя по отношению к другим — против тех, «кто не понимает". Крайне важный путь определения самих себя, конечно с помощью одежды  похожей на ту, что значимы у идола. Если идол играет в группе тяжелого рока, это влияет на стиль его фанов.

Очень важны ТВ программы. МТВ — он доминирует в молодежной музыке и часто критикуется за сексизм. Важны также и еженедельные журналы. Модные страницы обращены не только к моде, но также к здоровью и гигиене: хорошо выглядеть, сохраняя чистой кожу и тренированное атлетическое тело, также важно, как и носить правильную одежду.

Сейчас много нового в журналах. Больше внимания уделяется персональным стилям. МакРобби писала, что в 80 годы вместе с приходом панков (и позже также с Мадонной) стиль примечательно сдвинулся от более "Правильной", традиционной феминности — к более хаотичному подходу, в котором статьи о моде «на классику", как блейзер и джемпера были перемешаны вместе с джинсами и сотворением новых стилей с помощью старой одежды (перешивание). Знаменитые дизайнерские модели также демонстрируют эти тенденции,  но скорее с определенной  дистанции (особенно с точки зрения цен) и читатели стараются копировать идеи, создавая более дешевые модели  этих одежд. Модные статьи уже не игнорируют субкультурные стили, но и не защищают идею того, что молодые девочки должны быть как хип-хоп, но они должны научиться брать некоторые элементы их хип-хоп культуры. Подобное заимствование — очень частый способ отношения к стилям молодежи, оно очень фамильярно говорит с символическим языком. Носить например мешковину вместо тесных облегающих джинсов показывает позитивное отношение к хип-хопу, даже если кто-то и не выглядит полностью, как хип-хоп.

Связи с семьей потеряны, молодые женщины стали публичными личностями.

(…)


Последствия изменений в жизненном мире молодых женщин.

С сегодняшней перспективы можно говорить о сотворении разных перспектив для тинэйджеров обоих полов.

Жизни молодых женщин освещались прямо  или косвенно  как бы между прочим — молодыми исследователями, социологами, психологами и феминистскими исследователями. Наше современное общество содержит важные системы, которые властно воздействуют на индивидуальные жизни. Одна из этих систем — гендерная система, которая разделяет индивидов  на две категории с их собственными ролями, ценностями и нормами. Эта система способствовала росту культурно детерминированных понятий гендера — феминности и маскулинности.

Во взаимодействии между гендерными системами,  материальным воздействием и понятиями маскулинности и феминности, создалась модель гендерной социализизации, в которой нашло отражение понимание несистематизированных  индивидуальных различий, специфических гендерных элементов, развивающихся мальчиками и девочками. Но в современном обществе  гендерная система  продолжает меняться вместе с модификациями старых структур и предложением многочисленных возможностей для выборов. Старое и новое творит полную модель — господствующие старые границы и  явно новые дорожки.

(…)

Женская идентичность описывается часто через некие женские роли и отношения: годная к женитьбе девочка, замужняя женщина, мать маленьких детей, мать взрослых детей, вдова, бабушка и другие различные вариации, подмечающие одну из фаз жизненного цикла женщины.

Мужские роли часто идентифицируются с профессиональной идентичностью: он был офицером, учителем, доктором.

(…)


Влияние модернизации на молодежь.

«Разъедающий кризис», «культурное освобождение», «индивидуализация», «рефлексивность».

«Разъедающий кризис» и «культурное освобождение» обращены к изменениям в нормах и традициях, которые произошли за последние десятилетия. Сегодняшняя молодежь, традиции и нормы которой достаточно сильно отличаются от норм и обычаев их родительского поколения, потеряли или полностью изменили их смысл. Мы — свидетели культурной эрозии, свидетельством которой являются двоякие явления: с одной стороны это ведет к утрате норм (аномия Дюркгейма), а с другой стороны это предполагает большую свободу — можно экспериментировать с нормами и ценностями, достигнуть того, что важно, во что каждый желает верить. Сейчас есть возможность — часто принудительная — для индивидуума выбрать свое веру, идеал, образ и одновременно свою идентичность.  Результатом является сверхконцентрация на себе: саморазвитие: творение своего собственного стиля:  отзеркаливание себя самого в других.

Сегодняшняя молодежь развивает «нарцисстическую структуру потребностей». Семьи все больше и больше врастают в потребительство, вступая с ним в интимные отношения, в то время, как забота о детях все больше и больше переносится на профессиональные институты. Идолы культуры рынка сместили родителей как объектов идентификации с их привычного авторитетного места. Теперь это место часто занимают либо сверстники, либо образцы, взятые из медиа культуры. Согласно теории психоанализа для фазы нарциссизма характерны достаточно смутные барьеры (границы) между собственным эго и окружающим миром. Функция группы сверстников для молодых людей подобна «социальной матке» — то есть некому социально и биологически значимому жизненному пространству. И побег из обычного мира часто нужен для самоуверенности. В группе сверстников каждый ищет симбиотической близости, а не отношений с другими как социально независимыми индивидуумами. Это называется «нарциссизмом внутри (снизу)». Позже это может переориентироваться на «нарциссизм  снаружи (сверху)» — который зависит от жизненных условий, например, медиа образ молодежи, значимые элементы стиля, культурных образов и т.д.

Другая важная концепция — «рефлексивность». Современная молодежь имеет намного больше возможностей для самообдумывания и самовыражения, способна сама творить свою собственную идентичность и благодаря этому — творить дистанции от самих себя. Они молоды благодаря тому, что сопоставляют себя с представлением о том, какими они должны быть, будучи молодыми. Культурная индустрия помогает раздувать (разжигать) нереалистические ожидания о том, какой обязательно должна быть молодая личность. Все эти завещания (требования, наставления) более возможны для образования самого себя и саморазвития, сотворения своего собственного стиля, но в то же самое время это и пропасть между тем, что кажется возможным сделать, и тем, что действительно исполнимо.