Центр изучения молодежи Поколения.net Субкультуры и жизненные стили Международный фестиваль социальной рекламы Виноградарь Бизнес-исследования и консалтинг
Найти
КАЛЕНДАРЬ

Ноябрь 2017

НЕД. 1 2 3 4 5 6
ПН 6 13 20 27
ВТ 7 14 21 28
СР 1 8 15 22 29
ЧТ 2 9 16 23 30
ПТ 3 10 17 24
СБ 4 11 18 25
ВС 5 12 19 26



Клуб Московской Школы Политических Исследований



Центр молодежных исследований ГУ-ВШЭ в Санкт-Петербурге

Саймон Фрис. «Социология молодежи»


Frith S. The Sociology of Youth. London: Open University Press, 1984. Перевод с английского  .

Так ли необходимо посвящать целую главу в книге определению понятия «молодежь»? Неужели все мы не знаем, кто такие молодые люди? «Молодежь» — это не только термин социологического жаргона. Это слово понятное каждому; слово, которое можно встретить каждый день в газетах, услышать каждый день в разговорах. «Молодежь», согласно толковому словарю, — состояние молодости. Что еще можно к этому добавить?

Социологические проблемы возникают, когда мы пытаемся сделать такие понятные вещи более определенными, точными, ясными. Словарь дает лишь начальную позицию, описывая молодежь как возрастную группу. Люди определенного возраста молоды и могут быть отделены от людей других возрастных групп — детей, с одной стороны, и взрослых, с другой. Теоретические социологи редко оценивают общество возрастными категориями — чаще они группируют людей в терминах класса или статуса, расы или гендера. Но возрастные категории используются в социологических исследованиях. Просмотрите книги, которые используют таблицы, например, общественных опросов (исследований), и вы найдете разделение людей по возрасту: до 16, от 16 до 24, от 24 до 35, от 35 до 45 и т.д. Таким образом, социологи верят, что люди разных возрастов ведут себя по-разному.

Первый вопрос, поднимаемый социологами молодежи: молодые люди — это люди определенного возраста, находящиеся между детством и взрослой жизнью, которые формируют определенную социальную группу, но четко определить возрастные группы оказывается очень сложно. В каком возрасте ребенок перестает быть ребенком и становится «молодым человеком»? В каком возрасте люди становятся «взрослыми»? Довольно-таки заманчиво установить произвольные правила для проведения исследования, сказав, что молодежь — все от 11 до 20. Но предположение, что каждый из этой категории ведет себя «по молодежному» и является частью молодежной культуры, может вызвать обоснованные возражения. Многие 15-летние ведут себя как дети, а многие 18-летние — уже как взрослые (например, женятся и заводят детей).

Другими словами, понятие «молодежь» описывает аспекты социальной позиции людей, которые влияют на их биологический возраст, но не определяются им полностью. Если, например, конец молодости обозначить как принятие на себя ролей взрослого человека - женитьба и рождение детей, работа и карьера, ведение собственного домашнего хозяйства — то получится, что люди перестают быть молодыми в самом разном возрасте.

Картина оказывается даже более сложной, когда мы сравниваем одинаковые возрастные группы в разных обществах или в разные исторические времена. Каждый человек переходит из детства во взрослую жизнь, но организовывается этот переход в разных обществах и в разные времена по-разному.

Один из неплохих способов, позволяющих понять, что, значит, быть молодым, как считается в Великобритании, демонстрируется с помощью одного упражнения: на листе бумаги нужно написать три названия: «Ребенок — Молодежь — Взрослый», и под ними - перечень социальных характеристик каждой группы. Оказывается, что достаточно легко отделить характеристики ребенка от взрослого, но совсем не так просто отличить характеристики молодого человека от характеристик двух других групп.

Лучше всего рассматривать молодежь в терминах зависимости и независимости.

Начнем с зависимости. С одной стороны, они — дети, которые зависимы, с другой стороны - они взрослые, т.к. достигли независимости. Молодость — термин, описывающий это движение от зависимости к независимости. Молодые люди более независимы, чем дети, отсюда их общее недовольство родителями: «Перестаньте воспринимать меня как ребенка; я уже взрослый и могу сам выбрать себе одежду» (поздно приходить, иметь друга и т.д.), но они все еще зависимы от взрослых, от средств к существованию и знаниям, зависимы от их любви и по причине безопасности.

Понятие «независимости» связано со следующими институтами.


а) СЕМЬЯ.

«Молодость» характеризует, описывает семейную позицию таким образом, что молодой человек становится менее независимым от семьи (имеются в виду любые формы семьи). В Великобритании существует предположение, что раз дети в конечном счете уходят из родительской семьи, заводят свои семьи и ведут свое хозяйство, то это значит, что «молодость» означает изменение формы семьи.


б) ОБРАЗОВАНИЕ.

Первое очевидное социальное движение по направлению к независимости детей от родительской семьи есть момент, когда они идут в школу.

Школьная жизнь меняется, когда ученики становятся взрослее, постепенно увеличивается их личная ответственность за школьную работу, их успех и неудачи. Ученики начальной школы, организовывающие свою работу вокруг выбранных ими на начальном уровне обучения предметов, более независимы, чем дети в детском саду.


в) РАБОТА.

Предполагается, что окончание школы означает конец молодости. Когда человек выходит на рынок рабочей силы, сам зарабатывает себе на жизнь, неужели он не получает статус взрослого? Молодые рабочие определенно имеют больше независимости, чем школьники (или молодые безработные), но они все еще включены в процесс достижения статуса взрослого. Частично имеются в виду деньги — молодым платят меньше, чем взрослым рабочим; предполагается, что они все еще живут со своими родителями, они не полностью независимы.  Частично имеется в виду само рабочее место. Прежде всего, молодые рабочие нуждаются в элементарном обучении основам профессии, и, находясь в статусе обучаемого, они остаются под влиянием власти взрослых. Помимо этого, они находятся под строгими формами дисциплины, поскольку они «социализируются» и приобретают рабочие привычки.

Не все взрослые обладают полной независимостью (и большая часть молодых рабочий не собирается становиться боссом), однако молодые рабочие в целом более управляемые.


д) ДОСУГ.

Молодежная культура, как мы в дальнейшем покажем, особенно ассоциируется с отдыхом, развлечениями. То, как молодые люди выражают себя в досуге (одежда, музыка, танцы), это делает их особой социальной группой, и большинство социологов в сфере молодежи, в действительности, есть социологи в сфере молодежного досуга.

Второй важный аспект перехода из детства во взрослость связан с понятием «ответственность». Молодежь часто характеризуется как «безответственная», но на самом деле молодость — время, когда все новая и новая ответственность принимается молодым человеком: ответственность за домашнюю работу, за то, как проводишь время на вечеринке и в выходные и т.д. Это отражает изменение молодыми людьми институциональных ролей, но «рост» имеет и психологический подтекст, включающий интеллектуальное и эмоциональное развитие. От молодежи ожидают «зрелости», рассматривают их как зрелых, но если зрелость и считают более определенным понятием, чем юность, тем не менее, оно лежит позади ясного и простого способа определения и разделения молодежи и взрослых людей — закона.

Закон определяет мир взрослый в терминах ответственности — люди считаются взрослыми, если они рассматриваются законом как могущие быть ответственными за свои действия, когда они считаются вполне зрелыми для того, чтобы принимать определенные решения для самих себя. Сложность и запутанность здесь в том, что определенный вид ответственности связывают с определенным возрастом.

Закон регулирует все эти виды активности и утверждает явное, очевидное отличие между взрослой и юношеской ответственностью. Молодость, другими словами, частично имеет легальные, общепринятые определения, и когда закон изменяется (например, изменение возраста окончания школы с 15 до 16 лет или снижение возраста начала голосования с 21 до 18) — все это есть значения молодости. Но здесь нужно сделать последний штрих: закон определяет, когда мы способны к определенным действиям (и должны брать во внимание биологический возраст как лучшее измерение), однако это не принуждает нас принимать ответственность взрослого человека. Большинство людей женятся и выходят замуж, например, через несколько лет после того, как это легально разрешено. Это предполагает интервал между легальнымы (официальными) и социальными определениями взрослости (взрослой жизни).

Война — наиболее часто называемый опыт, который может связать поколение вместе, но быстрые технологические изменения и циклы подъема и спада в экономике могут также повлиять на разграничение поколений друг от друга. Жители Великобритании, которые росли в годы дипрессии 30-х гг., вырастили детей, чьи жизни пришлись на экономический бум 50-х — 60-х, которые в свою очередь вырастили детей, чье время пришлось на молодежную безработицу 80-х. Подобный разный социальный опыт приводит к разным предположениям и ожиданиям относительно того, как общество может и должно работать, и эти различия могут в конце концов выразиться в социальных конфликтах или в «интервале поколений».

Если рост, взросление — процесс как психологический, так и социологический, то из этого следует, что юность, «состояние молодости», есть также и психологическое и социологическое состояние. Понятие «юность» было введено американским педагогом-психологом Стенли Холлом в начале этого столетия для описания эмоциональных проблем молодежи, с которыми она может сталкиваться при уходе из родительской семьи, при развитии независимой личности и т.д. Холл, подобно многим другим психологам, верил, что юность — это период эмоционального «шторма и стресса», и поскольку были социологические данные, подтверждавшие это, нет ничего хуже воздействия, направленного на увеличение продолжительности этого периода — юности. Напряженность, например, между биологическими и социологическими аспектами роста — физическая готовность к сексуальной активности или поступлению на работу возникает за несколько лет до социальной разрешенности этих действий, и одна из важных функций молодежной культуры - помощь в решении этих проблем.

Почему социальные и психологические условия существования молодежи стали проблемой в последнее десятилетие? Ответ очевидно лежит в увеличении продолжительности перехода от детства во взрослость, но вопрос остается: почему это время увеличилось? Очевидный ответ (тот, что понятен каждому) — потому что стало более сложным разделение труда, более сложным стал технологический процесс производства, поэтому подготовка к принятию ролей взрослого человека требует больше времени. Но в этом процессе обучения есть опасность для молодежи ее возвращения в Индустриальную Революцию, и мы выяснили, что ключ к пониманию увеличения продолжительности этого перехода — не технология, а отделение Дома от Работы. Это значит, во-первых, что процесс становления взрослым включает уход от родительской семьи, получение независимой позиции на рабочем рынке, и, во-вторых, успех взрослого человека основывается на овладением формальным мастерством и квалификацией. От детей крестьян ожидают, что они будут работать на земле родителей, их место работы определено позицией их родителей. Дети рабочих должны сами найти себе работу. Окружающая обстановка, в которой будет проходить образование детей, точнее школы, в которых их дети будут обучаться, были выбраны их родителями. Исторически, так же, как и социологически, следовательно, молодежь как социальный институт есть продукт изменения отношений в семье, в школе и на работе. Теперь я хотел бы вернуться к обсуждаемому в этой книге объекту — социологии молодежи.

«Культура» - понятие проблематичное для социологов и как будто имеет много смыслов, используемых людьми. Социологи молодежи имеют тенденцию наделять это понятие наиболее общим смыслом, понимая под ним «способ или образ жизни». Молодежная культура, следовательно, определяется как «способ жизни, разделяемый молодежью». Говоря это, однако, важно добавить, что к подобному определению молодежи культуры можно подойти с двух сторон.

Молодежная культура может описывать определенную систему веры, ценностей, символов и активности, которая разделяется молодыми людьми. Начальный пункт этого описания - эмпирическое наблюдение за социальной жизнью молодежи. Социологи видят, что определенные молодежные группы — панки, например, имеют свой стиль в одежде, в прическе, они предпочитают определенную музыку, развивают собственный слэнг, вкусы, собираются в определенных местах. Можно сделать предположение, что схожая активность, схожие действия предполагают схожие ценности, и задача социологов — изучить их и понять смысл наблюдаемого поведения. В целом это называется английским подходом к молодежной культуре.

С другой стороны, молодежная культура может быть понята с функционалистской точки зрения. Отправная точка в этом подходе — в том, что молодежь имеет общую, разделяемую всеми институциональную позицию и схожие социальные проблемы. Молодежная культура относится к способу, которым эти проблемы решаются в каждодневной жизни — это функция решения проблем. В целом, этот подход к молодежной культуре считают американским.

Первое влиятельное социологическое изучение молодежи культуры было опубликовано в Великобритании Марком Абрамсом в книге «Подростковое потребительство», которая появилась в свет в 1959. Абрамс был исследователем рынка, и его книга была эмпирическим изучением новой потребительской группы, которая возникла почти незаметно в 50-х годах, но стала в конце 50-х жизненно важной для большого количество компаний, производящих молодежную продукцию. Важность книги Абрамса заключалась в том, что она описывала характерные формы молодежного поведения, которые сами по себе не были преступными, уголовно наказуемыми формами. «Молодежная культура» несла в себе намек на внешние признаки уличных банд и их безобразных действий. Как потребительская группа молодежь отличалась от других возрастных групп не своим «плохим» поведением, а просто особенностями своего выбора на рынке, и это был тот выбор, который открывал, обнаруживал «подростковую культуру».

Массовая культура означала форму культуры, в которой людьми манипулировали как потребителями при помощи большого бизнеса, и исследование Абрамса поднимало вопрос, который все еще часто задается: является ли молодежная культура в действительности лишь продуктом практичных рыночных людей и рекламных агентов?

Почему молодежь тратила деньги по-иному, чем взрослые? Опять-таки ответ выглядит простым. Отличие между взрослым и молодежным потребительством в том, что молодежь тратила свою зраплату на «краткий гедонизм» — на отдых и удовольствия. Их покупательские привычки были рыночным выражением недостатка их взрослой ответственности и независимости.

Исследование Абрамса показало, что молодежь не просто тратит деньги на модные тряпки и кассеты, но также и то, что молодежь тратит деньги на специфически молодежную одежду и записи. Часть удовольствия, которые они получают при покупках, лежит в утверждении своей идентичности, это выражает удовольствие от не-взрослости. И в этом была причина, почему «подростковое потребительство « не может рассматриваться как часть «подростковой культуры».

В чем была социальная важность этой культуры? Для некоторых социологов, включая Абрамса, способ, которым молодежь тратит деньги, обнаруживал, определял определенную молодежную досуговую группу, но не отражал определенный способ бунта, сопротивления. Подростки принадлежали все еще институтам дома, школы и семьи, их центральные ценности были все еще теми, что они переняли от родителей.

Таким образом, тинэйджерская культура заполняет собой пробел повышением уместности традиционных норм молодежного поведения. Родители не могут дать своим детям совет относительно того, как вести себя по-тинэйджерски, потому что они ими никогда не были (в этом потребительском смысле, контексте). И поэтому, как я уже предположил, рыночное исследование Марка Абрамса измеряет массовую тинэйджерскую культуру, систему вкусов и потребления (трат, расходов), которая превосходила соседство, узы сообщества и традиции. На самом-то деле «тинэйджерская» культура была формой американской культуры. Даже тэдди-бои комбинировали свой вид со стилем Голливуда. И они, подобно всем английским подросткам из рабочего класса, слушали американскую музыку, рок-н-ролл. Само понятие «подросток» было для большинства английских взрослых чуждой американской идеей, включающей американские мифы, американских идолов, фантазии американской жизни.

Образ американской молодежной культуры, который был воспринят английскими подростками из рок-н-рольных музыкальных записей и фильмов, был впервые сформирован в 20-х годах.

За этим стояло ускоряющееся отделение дома и работы. Представители среднего класса могли оказывать влияние на решения своих детей относительно их карьеры и образования, секса и замужества, досуга и потребления, и эта возможность все увеличивалась. Институты и колледжи стали замещать семью в роли центра социальной жизни молодежи из среднего класса и становились источником их моральных ценностей. Но к концу 30-х годов американские социологи, такие, как супруги Линды, наблюдали рост в институте маленького города «самосознания субкультуры молодежи».

Взрослые беспокоились, что тинэйджерская культура сможет растворить не только классовые различия, но и различия между молодежью-конформистами и отклоняющейся молодежью обоих классов, и американские социологи сконцентрировали свои исследования на изучении этой проблемы. «Молодежная культура» была окружающей обстановкой и для девиантных и для конформистских подростков, и для уличных зевак и для школьников, и постепенно она становилась также и окружающей обстановкой для попыток  контролирования молодежи.

И в социологической, и в популярной литературе в 50-ые гг. стало возникать неясное, спутанное представление об американских подростках. С одной стороны, это был подросток-как-бунтарь, с другой стороны, это был подросток-как-все-американцы.

Если образ преступника был преувеличен под воздействием «моральной паники», то образ высшей школы (институтский) был и стереотипом, и попыткой сделать всех подростков «замечательными» и контролировать их культуру путем поощрения «хороших» видов деятельности.

Что осознали американские писатели, так это то, что молодежная культура не статична (как список ценностей, выраженных в подростковых товарах), а динамична, — молодые учатся быть подростками. Молодые растут, делая ошибки, они могут чувствовать себя угнетенными, притесненными своими ровесниками, так же, как поддержанные ими.

Молодые люди стали символом определенного вида общего удовольствия. «Быть молодым» ассоциировалось с потребительством, модой, попс(ой) и фан(ом). «Молодежь» стала продаваемым идеалом для подрастающих. В рекламе, фильмах и музыке молодежь использовалась для утверждения свободы и представления «хорошего времени». В 50-х гг. в Великобритании термины «молодежная культура» и «тинэйджерская культура» были взаимозаменяемыми, равнозначными — оба относились к молодежи рабочего класса. Подразумевалось, что молодежь среднего класса имеет смысл жизни в долгосрочной идее карьеры и достижений. Но поскольку молодежная культура стала все больше и больше приобретать идеологический смысл, контекст, относясь к досуговым идеалам так же, как к реальности, то постепенно она стала привлекательна для подростков из среднего класса, которые быстро стали понимаемы как английская «молодежная культура» (часто обманчиво описываемо в терминах бесклассовости).

Даже в 50-х гг. американские социологи предполагали, что в процессе становления фанатами рок-н-ролла дети из среднего класса часто медленно, осторожно и обдуманно перенимали то, что воспринималось ими как ценности низшего класса — грубость, возбуждение (волнение), потворство (потакание) своим желаниям, они сознательно были в оппозиции своим родителям.

Решение этой молодежной проблемы — в урегулировании равной групповой культуры, обеспечении отсутствующих норм. Молодежная культура 60-х, наоборот, все больше и больше соединяла (связывала, отчетливо произносила) непринятие подобных норм.

Тот аргумент, что молодежь среднего класса была намного более «политичной», чем даже «девиантная» молодежь рабочего класса, был подвергнут сомнению субкультурными теоретиками в 70-х, но в конце 60-х это выглядело как само собой разумеющееся утверждение.

Для подростков средних классов и студентов колледжей, обучающихся на профессионалов и менеджеров, потакание их краткосрочному гедонизму отрицало обязательства их родителей относительно планов карьеры и «уступало удовольствию».

Неудивительно, что молодежь и США, и Англии переживала молодежную культуру как форму «освобождения» от скучных ожиданий их учителей и семей, и в результате поколенческий разрыв (интревал) был усилен, подкреплен наличием противозачаточных пилюль, которые давали молодой женщине еще один вид сексуальной свободы.

Молодежная культура 50-х происходила из досугового поведения молодых рабочих. Молодежная культура 60-х обладала тем набором качеств, свойств, которым надеялись овладеть «успешные» дети, когда им будет по 20 лет.

Это имело 2 политических последствия.

Первое, студенты чаще организованы в более формальные возрастные группы, чем другая молодежь, у них больше формальных форм для выражения — студсоюзы, газеты, представительства. Колледжи обеспечивают также и непосредственную мишень (цель) для студенческой политики. В 60-е молодежная культура включала студенческим кампании против школьных правил, против дисциплины в колледжах и контроля за их досуговой активностью. Но внимание вскоре переключилось на более важные объекты, на непосредственно организацию знаний и образовательную силу (власть), т.к. студенты требовали некоторого своего влияния над их учебным планом и экзаменами. Результатом подобных требований явилось студенческое движение.

Второе политическое последствие вытекало из первого. Молодежная культура среднего класса включала более старших, более четко выражающих свои мысли людей, чем молодежная культура рабочего класса, выражая специфический отказ остепениться, успокоиться и вести себя как взрослые.

События 1968 г. не только во Франции, но и по всему миру подняли актуальные социологические вопросы. Является ли молодежь теперь группой, объединяющей людей по интересам? Является ли молодежь образцом действий и ценностей, которые, с одной стороны, отличают их от взрослых, а с другой стороны, дают им общую идентичность, превышающую их внутренние классовые различия?

Социологические исследования подтвердили, что существуют важные культурные различия между молодыми членами разных социальных классов, какими бы ни были их личные персональные интересы. В ретроспективе это выглядит так, что короткий момент межклассовой молодежной солидарности в 60-х должен был быть связан с более специфическими историческими факторами.

Следовательно, первое социологическое заключение может быть выдвинуто, исходя их вышесказанного. Аргументы относительно молодежной политики должны даваться в соответствии с контекстом. Вопрос «является ли молодежь группой интересов?» поднял разные проблемы в 80-х гг. Теперь мы должны взглянуть на кросс-культурный опыт безработицы (точнее, неполной занятости), новые формы образования и обучения.

Функционалистский подход к социологии начался с идеи, что общество, социальная структура  подобны телу, биологической структуре. Социальные институты могут объясняться так же, как биологи объясняют части тела: упоминанием об их функциях поддерживается общество (тело) живым. Биологи говорят, что каждая часть тела — печень, волосы и ногти — имеют или имели жизненные функции. Органы могут терять свои функции (и в конечном счете потерять совсем) как биологические структуры в процессе эволюции, но ничто не существует лишь по биологическим причинам.

Биологи интерпретируют части тела в контексте сохранения жизни организма, и, таким образом, следуя биологической аналогии, функционалисты связывают социальные институты с сохранением общества. Получается, что институты, не функциональные в указанном смысле и разрушающие общественную жизнь, не смогут долго просуществовать.

В 50-х функционалисты изучали американскую тинэйджерскую культуру, опираясь на эти аргументы. Они начали с положения, что молодежные культуры (в том числе и преступные) имели социальную функцию и онтологически проявились, потому что решали проблемы, возникшие в результате изменений в американской социальной структуре. Задачей социологов было объяснить, какую функцию играет молодежная культура, а поддержании социального порядка и показать, как это происходит.

Но возникал еще один вопрос: кем эти функции были представлены?

Функционалисты обычно описывают институты как функционирующие «для общества», но мы также можем посмотреть на способ, которым институты функционируют для своих членов. Например, женитьба способствует поддержанию социального порядка, но она еще имеет функцию для людей, которые женятся (и эта функция в том, почему они женятся). То же самое можно сказать о молодежной культуре. Функционалистский подход означает объяснение этой функции не только для общества как целого, но и для молодежи, которая создала культуру для самих себя.

Функционалистский подход к молодежной культуре (его контуры) были впервые очерчены американским социологом Т.Парсонсом во времена второй мировой войны во время дискуссии о роли возрастных групп в обществе. Однако полную систематичную разработку ей дал Ш.Эйзенштадт в 1956 г. в книге «От поколения к поколению».

Он начал с того, что все дети должны быть социализированы, прежде чем они могут достигнуть полного статуса взрослого. На них должны повлиять моральный код общества, в котором они растут, его общепринятые правила, они должны получить знания и навыки, необходимые для осуществления ими взрослых ролей (следовательно, социализация может изменяться в соответствии с полом и социальным классом ребенка).

В примитивных обществах ценности, которые передаются детям в семье, практически такие же, что и те ценности, которые будут организовывать их взрослую жизнь, и, следовательно, изменение статуса от ребенка к взрослому — не очень проблематичный процесс. Даже знания и умения взрослых приобретаются «естественно», как часть социального опыта и взросления, и, поэтому, момент перехода во взрослость — лишь ритуал: наступление половой зрелости или церемония посвящения во взрослую жизнь. А самой молодости как таковой не существует.

В современных индустриальных обществах, наоборот, существует важный структурный разрыв между семьей, в которой вырос ребенок, и экономической и социальной системой, в которой он со временем займет определенное место. Изменение статуса (от ребенка к взрослому) никогда не есть быстрый и легкий процесс, он означает долгий период перехода, где молодость становится важной структурной позицией. Общество становится более сложным (это необходимое последствие социальной экволюции) и новые специализированные социальные институты нуждаются в поддержке. Поскольку семья начинает концентрировать на себе эмоциональную и сексуальную функции (скорее, чем экономическую), то новым социальным институтам необходимо поддерживать другие аспекты социализации и управлять уходом из семьи. Молодежная культура, короче говоря, должна быть понята через процесс отделения современным индустриальным обществом детей от их семей, их подготовки к помещению их в широкую социальную систему.

Каковы бы ни были различия между ними в других областях, все молодые люди должны быть социализированы, найти себя в социальных институтах, разделить чувство субординации. Эти институты могут быть для молодых, но они не контролируются ими. Они двигаются взрослыми: молодежь — центр их цели, но молодежь остается маргинальной в смысле власти.

Функционалисты объясняют социальные институты в терминах социальных проблем и их культурных решений. Проблема описывается, ссылаясь на напряжение, существующие внутри социальной структуры; решение описывается в терминах (условиях) облегчения подобного напряжения. Молодежная «проблема» лежит, следовательно, в маргинальном статусе молодых людей; молодежная культура ослабляет беспокойство, опасения и сомнения. Социологическая важность молодежной культуры лежит в ее кодах поведения и одевания. С этих перспектив, все формы молодежной культуры (студенческий клуб любителей игры в регби или бритоголовые футбольные банды) имеют схожие функции.

Подход «решения проблемы» к молодежной культуре используется многими социологами, которые не считают себя функционалистами. Изучающие субкультуры, например, также объясняют молодежную культуру в терминах решения молодежных проблем. Они выделяют разные аспекты, думая над вопросом, для кого функционирует культура. Для функционалистов некоторые молодые люди менее властны, чем другие, более маргинальны в социальном смысле. Дети, которые неудачны в школе, больше подвержены влиянию альтернативных источников статуса, чем те, которые успешны в школе.

Понятие «равных групп» родилось из допущения социологами того, что не легко забыть о том, что упоминание о молодежной культуре есть упоминание о людях одного возраста, делающих что-то в группах, описываются ли эти группы как группировки, как банды, или как субкультуры. Молодежная активность означает групповую активность. Существует социологическое предположение относительно того, что молодежь развивает свой вкус в одежде и музыке в группе, что они смотрят футбольные матчи или танцуют или «ничего-не-делают» в группе. Во взрослом обществе, как писал Коулман, люди принадлежат к ясно определенным социальным сообществам, они организуют свое поведение вокруг жестких систем ценностей и престижа, принятых в их сообществах.

Равные группы, короче говоря, поддерживают первые шаги молодых людей из семейной жизни, дают им их первое знакомство с другими способами вхождения в социальный мир. По началу это может иметь значение сравнения, которое использует ребенок в споре со взрослыми — «мама Карен разрешает ей идти на дискотеку», но поскольку активность в равных группах становится центром социальной жизни молодежи, то они становятся главным пунктом в молодежном поведении. Равные группы позволяют их членам отстаивать свою независимость от родительских семей, т.к. они все еще могут развивать дружбу и эмоциональную поддержку, что бы они ни делали. Позиция функционалистов в том, что равные группы имеют смысл как источник не новых ценностей, а нового способа нахождения своего места в мире. Они перестают означать однажды достигнутый статус взрослого. Люди «вырастают» из молодежной культуры, поскольку устанавливают, утверждают новую, особенную форму эмоциональной связи (женитьба, собственная семья), т.к. они становятся отождествляемы с профессиональной или карьерской позицией. Социологические и психологические моменты роста не могут быть отделены друг от друга. Молодежная культура только тогда становится проблемой, когда люди отказываются расти и это (как социологи типа Т.Парсонса утверждали в 60-е гг.), нуждается скорее в психологическом, чем  в социологическом объяснении.

В последние годы Кингс Роуд в Челси стали любимым местом для американских туристов. Они приезжают сюда получить картины «племени английской молодежи» (как описали их в журнале Таймс) — панков, бритоголовых, тедов, рокеров, модов, рокабили, новых романтиков. Эти племена имели последователей и в США (и в Европе), но являются исключительно английским феноменом и точкой интересного парадокса: в 50-х Америка была моделью для молодежной моды, музыки и подростковой культуры, теперь же Англия выглядит образцом стилей. Как можно объяснить молодежную культурную историю в этих двух современных индустриальных обществах? Почему Англия производит подобную драматическую серию захватывающих молодежных субкультур?

Существует две очевидные причины. Во-первых, намного выше пропорция американской молодежи продолжает полное образование после 16 лет. Их активность имеет формальную, студенческую форму. Английские выпускники, наоборот, должны создавать их собственный молодежный мир и идентичность. Во-вторых, социальная мобильность выше (или думется, что она выше) в США. Американские подростки выглядят верящими в возможность изменения их жизни намного больше, чем английские подростки.

Я напомнил здесь об этом для того, чтобы поставить финальную точку относительно функционалистского подхода к молодежной культуре. Подобно всем социологическим теориям это должно быть связано с его историческими обстоятельствами — в данном случае это 50-е гг. Эта теория объясняла молодежную культуру во времена относительного изобилия и оптимизма. Если молодежная культура была «функциональной», это было частично потому, что процесс роста (взросления) не был особенной и проблематичной вещью — люди смотрели в будущее. В других обстоятельствах молодежная культура несла самые разные смыслы, значения и поднимала разные проблемы. К ним я сейчас и хотел бы обратиться.

В своей важной книге «Хулиган» Дж.Пирсон рассказал историю юношеского преступления, фокусируясь в своем рассказе на общественных реакциях на молодых преступников. Он начал в настоящем, цитируя аргументы современных газет и политиков относительно того, что контроль над правонарушениями из рук вон плох и что срочно необходимы новые формы дисциплины и наказания. Эти редакторы помнят закон 50-х гг., время «до молодежной культуры», когда всепозволяющее общество и всестороннее образование  размывало традиционную семью и школьную дисциплину. Проблема выглядела следующим образом: в последние 20 лет молодежь потеряла всякое уважение к власти.

Если мы посмотрим на реакцию на молодежные правонарушения в XIX веке, определим преступления, за которые молодые могли быть осуждены, приговорены на определенный срок, станет ясно, что часто молодые преступны в смысле взрослых (взрослым образом), т.е. такие преступления совершают и взрослые. Но существуют правонарушения исключительно молодежные. Молодежь, например, рассматривается источником особого вида беспорядков — банды мальчишек на улицах, занятых деструктивным или насильственным поведением («хулиганизм» и «вандализм»), у которых нет видимых материальных мотивов, которые не обеспечивают их товарами или наличными деньгами. Хулиганизм кажется доставляющим удовольствие сам по себе, и банды хулиганов были источником «заражения» — простодушные юнцы были вовлечены в их активность, действия, полностью выпадали из-под  влияния взрослых и все больше криминализировались. Если сложить все эти проблемы вместе, то становится очевидно, что в XIX веке государство имело право контролировать молодежное поведение, разгонятьбанды, брать под стражу безработных, даже если они в действительности и не нарушали закона. Улицы были неким «природным» источником постоянного воспроизводства преступности и преступных элементов, и государство реагировало на это физическим искоренением членов банд и группировок.

Юношеская преступность была впервые осмыслена  как проблема, когда в криминологии доминировал функционализм. Позитивистские криминологи, такие, как Ч.Ламброзо, верили, что «криминальность» была неким врожденным качеством преступников, которых именно это и отличало от «не-криминальных», обыкновенных людей.

Cуществует две сложности в применении этого подхода к юношеской преступности.

Во-первых, молодежные правонарушения как правило происходят в группе, поэтому возникает вопрос, могут ли криминальные группы в целом трактоваться как «зараженные», генетически «обреченные» наподобие преступных индивидов?

Во-вторых, существует определенное политическое противодействие и эмоциональное нежелание смириться с тем, чтобы всех детей и молодежь трактовать как генетически предрасположенных к преступности. Не могут ли они быть пересоциализированы и реформированы? Позитивистские криминологи вскоре стали комбинировать свой биологический подход с необходимостью контролировать социальное окружение, когда речь идет о совершении преступления.

Психодинамический подход к правонарушениям оставляет массу социологических вопросов без ответа. Как можем мы объяснить «естественность» правонарушений, совершаемых определенными молодыми людьми в определенных местах? Откуда пришли нормы правонарушителей? Как можем мы объяснить коллективные формы правонарушений? В чем значение банд, группировок? Почему поведение преступников принимает именно такие формы? Что именно эти формы означают для самих преступников? Ведь само по себе вряд ли может возникнуть эмоциональное побуждение, чтобы разбивать молочные бутылки или совершать увеселительную поездку на машине без разрешения на то ее хозяина. Это, скорее всего уже факт какого-то культурного выбора.

Американские социологи начали детально изучать преступно ориентированные культуры в 20-х гг. Они исходили из того, что психодинамичный подход был слишком негативным, поскольку объяснял преступления ссылкой на недостатки здоровой социализации.

Чикагская школа социологии применила «субкультурный» подход к анализу преступности, что нашло отражение в серии детальных исследований среды обитания молодых преступников. Одна из их стратегий заключалась в том, чтобы провести  анализ преступных групп, банд (группировок), с помощью  описания их социальной организации, правил, методов отбора, рекрутирования новичков, через расшифровку их властных структур. Для понимания того, как функционируют преступные группировки, ученые анализировали личностные смыслы их внутренних коммуникаций для самих членов. В последствии именно эти подходы стали использоваться социальными работниками при создании специальных  клубов для мальчиков и молодежи, как примеры законных способов реализации тех же функций и смыслов.

Другая группа исследователей, представлявших Чикагскую школу, проводила исследования на стыке с этнографией, анализируя местные и этнические сообщества, на которых базировались молодежные группировки, прослеживая условия их социализации таким образом, чтобы обнаружить связь  субкультуры правонарушителей с  особыми формами их родительских культур.

Рост уровня преступности в США в 30-е гг. был результатом, как считал Р.Мертон, увеличивающегося разрыва между американским идеалом равных возможностей, американским определением успеха в терминах материальной мудрости и власти, с одной стороны — и реальной депрессией бедности, материальными неудачами  и «блокированным доступом» к образовательным и деловым возможностям для большинства представителей низших классов в Америке.

Преступность, как считал Мертон, сигнализирует не о разрыве с основными американскими целями, а об усвоении их нелигитимных значений. Молодежная преступность в этой перспективе была понята как отражение путаницы в сфере норм и  в сфере отношения к их легитимным и нелегитимным значениям. Подобная «аномия» может быть понята только в более широком социальном  контексте. Простых ссылок на неадекватную социализацию в пределах семей оказывается здесь явно не достаточно. Решение проблемы преступности, другими словами, лежит скорее в экономических и социальных преобразованиях, нежели просто в моральном реформировании.

Важность работы Мертона состоит в том, что, пожалуй, впервые  правонарушения и преступления молодежи были определены как общественные, а не только как индивидуальные проблемы. Следовательно, «нормальность» или «ненормальность» молодых преступников нуждалась скорее в социо-историческом, чем в психологическом объяснении. Мертон, однако, подобно всем другим довоенным социологам, трактовал юношескую преступность как первые шаги по направлению к миру взрослой преступности и, следовательно, был солидарен с тенденцией трактовки криминальности молодежных группировок по аналогии с криминальностью взрослых преступных банд. Послевоенные социологи изменили эту тенденцию.

Уже исследование, проведенное А.Коеном с мальчиками-правонарушителями, показало, что преступления молодежных банд были по существу «не-утилитарными». Действия большинства группировок не включали в себя стремление к материальной выгоде, скорее они были просто деструктивными (насилие против людей и собственности) и доставляли удовольствие на уровне субъективных переживаний  специфическим внутренним волнением, которое молодые люди переживали в это время. Ребята из группировок, воровали машины не для их перепродажи, а просто для того, чтобы весело покататься, переживая всю рискованность ситуации, от того, что не имели на это никакого права. Потом они просто ее разбивали. Удовольствие, получаемое в процессе совершения какого-либо безобразия и нарушения закона ради самого себя, как предполагал Коен, становилось умышленным переворачиванием  социальных норм. Коен считал, что дело не в том, что молодые люди, вступая в банды становятся антисоциальными. Скорее наоборот, молодые люди уже асоциально ориентированные объединяются в банды, потому что только внутри небольших  автономных групп могут поддерживать и воспроизводить  антисоциальные нормы и статусы.

Закономерно возникает вопрос: с чем связано то, что некоторые молодые люди становятся антисоциальными? Коен предположил, что это является  своеобразной реакцией на их институциональный опыт: «Определенные дети отрицают статусы, принимаемые  в респектабельном обществе, поскольку не могут понять критерии этой респектабельной статусной системы. Преступная субкультура  решает эти проблемы, обеспечивая детей подходящим критерием статуса.»

Корни преступности, таким образом, следует искать в неудачах детей в школе и на работе, в недостатках их социальных достижений и престижа в «респектабельном» смысле.

Из классического учения Уайта «Общество уличных подворотен» Коен взял разделение  молодежной культуры низшего класса на учеников колледжа и мальчишек из подворотен. «Ученики колледжа» стремились к статусу среднего класса, используя такие нормы среднего класса, как индивидуалистическое подчеркивание  значений образования, квалификации, уважаемости, замужества Дворовые мальчишки культивировали коллективное переворачивание норм среднего класса, подчеркивая непосредственное удовольствие, агрессию, празднование грубости (стойкости, жесткости) и волнения, которые не сулили в дальнейшем ни наград,  ни похвал.

Недостаток подхода Коена к преступности — в приравнивании  «ценностей среднего класса» к американским нормам. Получалось, что девиантными, по определению, оказывались ценности не-среднего класса. Он также оставил без внимания отношение дворовых мальчишек к ценностям рабочего класса.

Этот момент был развит Уолтером Миллером, который считал, что молодые преступники могут быть лучше всего поняты не с точки зрения переворачивания ими ценностей среднего класса, а с точки зрения их приспособления к нормам своего « низшего» класса. Преступниками их делали не их «девиантные нормы», а интенсивность их желания приспособиться к таким ценностям, как грубость, волнение и возникающему в результате их действий конфликту с властью среднего класса (например, в школах). Проблема, с которой сталкивались дворовые мальчишки, согласно Миллеру, была не в их неудачах с точки зрения норм среднего класса, а в их маргинальной позиции, а также в их «закрытой» локальной рабочей солидарности. Столкновения молодых преступников с властью среднего класса вызывали возмущение. Но для них собственный социальный опыт в школах и на работе был менее значим по сравнению с ощущением  своей не значимости среди сверстников. Недостатком подхода Миллера было то, что в результате получалось, будто бы все мальчишки из рабочего класса должны стать  преступниками. Это никак не помогало объяснению причин того, почему, например «учащиеся в колледжах», парни из рабочей среды становились девиантными в своих локальных культурах.

Д.Матза начал изучать характер описания собственных действий самой молодежью. Он сделал открытие, что сами они не проводят четкого разграничения между их «преступным « и «не-преступным» поведением. Преступники пытались объяснять свои девиантные действия, ссылаясь на различные уважаемые в обществе нормы, которые организуют их остальную жизнь. Преступные действия совершаются потому, что молодые преступники верят в то, что при определенных условиях «нормальное» решение суда может быть отложено. Матза заключил, что процесс становления девиантом включает не обучение девиантным ценностям, а девиантным оправданиям свих действий.

Аргумент Матза сделал очевидным то, что преступность есть результат взаимодействия людей, ведущих себя определенным образом, и других людей, определенным образом на это реагирующих  Назвать некое действие преступным, значит также описать и социальную реакцию на него.

Эта теория поднимает ряд важных проблем.

Во-первых, сторонники этой теории объясняют преступность как процесс, а не как устойчивое состояние. Следовательно, социологи должны прежде всего четко определить ситуации, в которых преступность может быть, а может и не быть конструктивной  Не каждый футбольный матч заканчивается разборкой, и не каждый футбольный хулиган включается в драку. Реакция полиции, прохожих и СМИ так же важны для возникновения преступления, как и собственно действия преступников. Преступление часто переживается молодыми людьми, как несчастный случай, который может усиливать ощущение несправедливости и может объяснить,  почему молодые люди чувствуют себя так удрученно и сопротивляются при задержании, спрашивая, «почему именно меня?»

Из этого следует, что если действия и реакция равно важны для совершающих преступление, то им следует уделять равное исследовательское внимание. Беккер и его коллеги попытались показать, как происходит распространение девиации: обозначение лейблом человека как девианта может сделать более интенсивным его девиантные действия. Ярким примером подобного процесса  было навешивание английской полицией ярлыка  на черных молодых людей, когда их стали трактовать как «сложные» просто из-за «девиантного» цвета их кожи. Своими реакциями английские полицейские не просто «одобряли», но и как бы «узаконивали» непринятие черными подростками законов и порядков белых людей.

Теория ярлыков изменила взгляды социологов  на то, кто должен быть включен в анализ преступности, стало очевидно, что те, на кого наклевают ярлыки, должны изучаться в той же степени, как и те, кто наклеивает ярлыки. Важно, например, научиться разбираться в позиции моральных антрепренеров (журналистов, моралистов и политических говорунов), которые напрочь отрицают наличие собственных «проблем» у панков, молодых людей, курящих наркотики и нюхающих клей, у футбольных хулиганов и т.п. Ярлыки, навешивемые на преступников, имеют собственное социологическое, историческое и культурное значение: всегда важно понять, почему они развивались именно таким образом?

Самым сомнительным моментом этого подхода остается то, что, что социологи больше стремятся не объяснить, а оправдать поведение молодежи. Особенно сильно это прослеживается в социологии девиации и делинквентности. Как мне кажется, наиболее важной социологической проблемой является следующее: особый интерес социологов к тому, почему некоторые молодые люди — делинквентны, может оставить  без объяснения то, почему большая часть молодежи — не делинквентна. Социологи, фокусирующиеся на молодежных проблемах, как бы постоянно воспроизводят идею о том, молодежь сама по себе — проблема. Я уже говорил, что в данном случае игнорируются девушки, которые не попадают в рамки различных девиантных моделей, а преимущественное изучение черной молодежной культуры еще более запутывает вопрос  о существовании женского хулиганства. Все это имеет очевидные последствия: азиатская молодежь не сильна в литературе, например, но она не считается «проблемой» в привычном общепринятом смысле.

Почему же взрослые так «сверхчувствительны» к молодежной преступности? Почему нормальные забота и волнение о подростках так часто принимает форму моральной паники? Стенли Коен предположил, что моральная паника отражает стремление взрослых совладать с определенными социальными изменениями, отражает определенный уровень беспокойства по поводу экономической и моральной стабильности общества. Молодые люди становяится объектом подобного беспокойства, потому что они на виду. Они олицетворяют собой явный предмет для применения подобных чувств. Досуговое поведение молодых людей открыто всем, поскольку разворачивается в  общественных местах. В силу их относительного безвластия и беспомощности они представляются именно той группой, на которую можно воздействовать с помощью моральных усилий  полиции и учителей.

«Проблема» молодежной девиации, есть отражение заботы и волнения взрослых относительно молодежи в целом.  Социологи, которые от объяснения специфики преступников приходят к предположению о том, что все молодые люди — девиантны, оказываются вынужденными решать вопрос о связи между девиацией и конформностью. Часто случается так, что социологи переносят на представления о молодежи свои собственные политические заботы и проблемы.

Согласно словарю, субкультура — это «социальная, этническая или экономическая группа со своим  особым характером в пределах культуры общества». Именно в таком смысле этот термин впервые использовался социологами, чтобы уделять внимание определенным культурным образцам различных меньшинств внутри  плюралистического общества. Так, например, мы можем говорить о мормоновской субкультуре в США или китайской субкультуре в Англии.

На первый взгляд английские молодежные группы не вписываются в эту модель. Молодые люди всех стилей в большей степени определяются доминирующими культурными институтами семьи и школы, классовым происхождением и местом работы; их стили не являются их образами жизни, оставаясь всего лишь чертами их досуга. С другой стороны, эти досуговые группы (которые выглядят уникальным английским феноменом) не могут быть определены в терминах других теорий молодежи.

Они «девиантны», но не обязательно «делинквентны». Их стили зависят от подростковых культур коммерческого типа, наиболее очевидная из них — это поп-музыка.Эти стили созданы не ими, а менеджерами, обслуживающими коммерческие рынки молодежной культуры. Тем не менее, стили тэддов, модов, панков и бритоголовых вовсе не были выдуманы бизнесменами. Включенная в них молодежь не является «бесклассовой», однако эти молодые люди вовсе не автоматически включены, вписаны в культуру своих родителей. Английские молодежные стили возникают как эксцентричные феномены внутри их маленьких семьей и в локальном соседстве. Субкультуры помогают молодым людям идентифицироваться со своими и постичь чувства своего отличия от общества. Однако нельзя забывать о том, что субкультуры продолжают оставаться внедренными в общество.

Следует сказать, что субкультурный подход к молодежи не так уж легко резюмировать. В нем раскрывается новая перспектива в анализе молодежной культуры, которая как бы собирает вместе нити других подходов, развивая при этом особый, скрытый от непосвященных теоретический жаргон.

Чикагские социологи рассматривали молодежную преступность как коллективное поведение, организованное вокруг центральных ценностей группы. Короче говоря, они стремились к тому, чтобы объяснить молодежную девиацию  в терминах дружбы и преданности, царящих внутри молодежных преступных субкультур. Возникает вопрос: откуда эти ценности субкультур появились?

Английские социологи молодежи (как и их американские двойники) пришли к выводу, что девиантные молодежные субкультуры являются субкультурами рабочего класса. Молодежь, озабоченная уходом из своих рабочих семей и соседства, хранит в себе память  о социальном опыте рабочего класса, который она получила в процессе взросления: они учатся в плохом классе в школе, заканчивают школу как можно раньше, чтобы найти работу. Из этих эмпирических наблюдений следует социологический вопрос: каковы отношения между подобным классовым опытом молодых людей и их субкультурными стилями? Как девиантные группы выражают ценности рабочего класса? Какова их связь с культурой их родителей-рабочих? Почему подобные стили разделяются только меньшинством молодежи рабочего класса? Являются ли тэдды, моды, панки и бритоголовые более или менее «классово-сознательными», чем их «нормальные» сверстники?

Бритоголовые банды говорят «мы» против «них» — это явно классовый, а не поколенческий жест… Шоковые ценности девиантных стилей, эффекты, производимые ими на окружающих: уход от работы, аресты полиции — все это вытекает из их внутренней сути. Молодежь конца 70-х, например, красила свои волосы в зеленый цвет, не только потому, что он им просто нравился, но и потому что они предвидели эффект, который тем самым произведут на людей. Они хотели демонстрировать, выставлять напоказ свой мятеж, бунт, и это был бунт не просто против своего социального опыта как представителей рабочего класса, но и против попыток среднего класса его всячески ограничивать.

Американские социологи считали, что молодежные делинквенты выражают «природную» культуру низшего класса, они существуют внутри  интенсивных, но спонтанных общественных системах  веры и ценностей, с которыми они выросли (в особенности, это касается идеи маскулинности, «настоящего мужчины»).

Английские социологи развили этот аргумент таким образом. Они начали с предположения, что девиантные стилисты не просто бессознательно отражают существующие нормы рабочего класса, но используют их в качестве основы для противодействия и сопротивления ожиданиям школы и работы. Это их явное, видимое, публичное и коллективное решение на выбор подобного сопротивления, что и отличает эти молодежные группы и от конформной «нормальной» молодежи рабочего класса, и от членов группировок.

Определение субкультурного стиля как «сопротивления рабочего класса» приводит к ряду социологических утверждений. С одной стороны, этот стиль связан со специфическим социальным опытом рабочего класса, с другой стороны он же является своеобразным  политическим ответом на этот социальный опыт.

Пытаясь объяснить, как символическое поведение становится формой классового противодействия, писатели шли прямо от теории ярлыков. Сторонники теории ярлыков считали, что социальная девиация — это последствие влияния ярлыка, но не выясняли, почему те, кто наклеивал ярлыки, были по существу плюралистичны в своих предположениях.

Решающее, критическое различие между американской теорией преступности и английской теорией субкультур лежит в использовании понятия «идеологии». Оба подхода согласны с тем, что девиантное поведение лучше всего понимать как форму решения молодежной проблемы.

Понимание того, что молодежная девиация является своеобразным способом генерирования альтернативных форм успеха и наград, было большим прорывом американской социологии, и английские исследователи позднее применили это к девиантным стилям Великобритании.

Затем в исследованиях появляется новый аргумент: девиантные стили являются решением идеологических проблем, это своеобразный ответ на пробелы и противоречия в системе идей относительно того, что молодежи было предложено (родителями, медиа, индустрией подросткового потребления, государством) в качестве способа понимания их маргинальности.

Панки и бритоголовые, моды и тэдды вряд ли говорят о «победе культурного пространства», «сопротивлении на идеологическом уровне» или «магическом исправлении сообщества».  Для социологов, особенно выходцев из среднего класса, всегда существовало  некое искушение праздновать подростковую девиацию, восхищаясь своей  лояльностью и волнением, своими переживаниями уличной жизни, что могло привести и приводило к частичному забвению болезненных проблем улиц. Если для американских сторонников этих теорий делинквентности подобный подход означал романтизацию бандитской жизни, то вопрос о романтизации «сопротивления» сторонниками  марксистской субкультурной теории остается неясным.

В соответствии с теорией субкультур молодежные стили являются формами сопротивления не потому, что их стилисты сознательно противостоят «буржуазной идеологии», а потому что использование социальных знаков дает им чувство контроля над их собственной жизнью: члены групп привлекают, таким образом, общественное внимание не только к себе, но и к противоречиям в доминирующей идеологии. «Сопротивление через ритуалы» выражается следующим образом: конфискация, экспроприация стиля одежды высшего класса помогали преодолеть разрыв между в значительной степени ручными, неквалифицированными, почти люмпеновскими жизненными успехами, карьерами и жизненными шансами, с одной стороны, — и опытом воскресных вечеров под названием «выряжены-а-пойти-некуда», с другой.  Экспроприируя и фетишиируя потребление и сам стиль, моды покрывают разрыв между никогда-не-кончающейся-неделей и возвращением скуки понедельника, тупиковой работой.»

Наиболее выразительная критика теории субкультур концентрируется вокруг оценок девушек или, скорее, вокруг недостатка этих оценок в целом. Эти выводы были сделаны Анжелой МакРобби и Джени Гарбер. Они задались вопросом, почему девушки были практически исключены из анализа культуры тэддов, модов и бритоголовых?

Женщины скинхеды и панки явно протестуют против общепринятых подходов к культуре фемининности и женственности, но в пределах  своих субкультуры продолжают  поддерживать традиционные рабочие гендерные различия.

МакРобби также предположила, что в действительности нет такой вещи, как женская субкультура, то есть способа, которым девушки из рабочей среды могут коллективно противостоять доминирующим культурным нормам, как группа девушек. Молодые девочки-подростки разделяют специфическую культуру «спальни»: женская групповая дружба развивается в домашних стенах, основываясь на интересах к общим журналам типа «Джеки», разговорах о поп-звездах и т.д. Но эта дружба довольно кратковременна, по мере взросления она становится менее важной, потому что их жизнь начинает определяться их маргинальным статусом в субкультурах или их включением в коммерческую (попсовую) культуру женственности.

Смысл ее исследований в том, что подростковая активность, анализируемая в рамках теории субкультур, активность, которая описывается как «сопротивление через ритуалы» или «завоевание культурного пространства», является на самом деле только мужской активностью. Если девушки «завоевывают пространство» или «сопротивляются через ритуалы», они делают это настолько по-другому, чем мальчики, что социологи-мужчины оказываются просто не способными замечать эти отличия.

Социология молодежи была по большей части социологией молодежного досуга. Существовали многочисленные теоретические разногласия  относительно того, что означает молодежный досуг, тем не менее, эмпирические изучения фокусировались вокруг молодежной досуговой активности. Однако в последнее время  фокусирование внимания ученых только на отдыхе начинает отступать. В последние 10 лет, например, наиболее актуальная молодежная проблема в Англии (и в большинстве других капиталистических стран) — это молодежная безработица. Что могут сказать об этом социологи, изучающие досуг?

Некоторые ученые, исходя из представлений о существовании некоего равенства между безработицей и досугом, заключили, что безработица будет стимулировать более интенсивное включение молодых людей в молодежную культуру. Эти выводы, на самом деле, являются своеобразным отражением успешности ответной политики английского правительства по отношению к молодежной безработице.

При развитии этого аргумента возникают две проблемы. Во-первых, досуг должен быть определен в противоложность работе, «свободное» время переживается в контрасте с дисциплинированным временем (будь то в школе, или на работе), следовательно, не работать — еще не значит все время играть. Во-вторых, безработица не переживается коллективно как досуг. Социально-психологические исследования показали, что хотя большинство неработающих молодых людей знают, что большинство вокруг них  тоже не работает, они все же рассматривают свою ситуацию как индивидуальную проблему и совсем не в смысле «свободного» выбора или «свободного» времени. Безработица — это, значит, оставаться в постели, околачиваться вокруг дома, смотреть весь день телевизор или видео, пинать мячик, скучать, но вовсе не отдыхать.

Социологический смысл этих моментов заключается  в том, что последствия культуры массовой безработицы не в усилении, интенсификации предшествующих образцов молодежной культуры, а в переопределении опыта молодежи рабочего класса. В 50-х и 60-х, когда социологические теории молодежи были особенно распространены  в Англии, большинство молодых людей покидало школу в 15 лет, прямо включаясь в рабочие сообщества подростков. Они зарабатывали относительно хорошие деньги, получая определенную степень независимости и дома, и на рабочем рынке. В 80-х г. большинство молодых людей оканчивают школу в 16 лет, становятся  безработными или вступают в краткосрочные обучающие программы. Они имеют относительно низкий заработок и уже другую степень независимости от родителей и системы социальной защиты.

Обычно социологи фокусируются на «субъективности» молодежи; они интересуются тем,  как и почему молодые люди конструируют себя в качестве особой группы или стиля. Но «молодежь» — также является результатом действий других людей; молодежь конструируется как особая роль, структурная позиция или институт рыночными силами, политикой государства и прочими условиями. Массовая молодежная безработица не может быть понята в терминах собственного выбора молодежи или даже как статистический эффект, последствие общего экономического спада. Молодые люди выглядят специфическими безработными, и нам важно понять, как «молодежь» конструируется в качестве  особой категории на рынке рабочей силы.

Вопрос очень прост. Почему работодатели (наниматели) не хотят принимать на работу «молодых рабочих»? Почему, имея такую возможность, они принимают на работу взрослых? Общепринятый ответ заключается в следующем: современная молодежь не имеет достаточного уровня мастерства и способностей. Это приводит к критике школьной системы в целом. Одно из последствий роста молодежной безработицы ведет к исчезновению института ученичества (срока обучения), настоящие рабочие должны обладать набором персональных качеств — ответственностью, самодисциплиной, гибкостью во взаимоотношениях, пунктуальностью и т.д. Это «жизненное мастерство», которое рабочий приобретает вместе с опытом. На рынке рабочей силы, следовательно, «молодой» рабочий проигрывает.

Современное акцентирование на опыте необходимо понимать в его историческом контексте. В 60-х г. индустриальные социологи проводили большое количество эмпирических исследований «перехода из школы на работу». Одной из задач этих исследований было улучшить обслуживание карьеры, сделать процесс устройства на работу более эффективным. Однако и эти социологи были удивлены тем, как много занимает у выпускников обоих полов процесс остепенения на определенном рабочем месте. Переход от учебы к работе означает, на практике, пару лет продолжающегося трудового движения. Молодые люди часто меняют места работы по внутренним тривиальным причинам; работодатели, реагируя на это, считают доказанным, что молодого необученного рабочего отличают: случайность выбора данного места, небрежная, без ответственная позиция, плохое отношение к работе. «Превращение» во взрослого рабочего, следовательно, означает довольно долгий период экспериментирования со своим рабочим местом.

Быть рабочим сегодня — значит быть взрослым рабочим, опытным рабочим. Работодатели почти исключительно хотят получить постоянных, ответственных работников, которые могут адаптироваться к изменениям, не требуя при этом дорогого обучения.  Раз выпускники школ не способны самостоятельно овладевать рабочей дисциплиной, то в этот процесс включаются государственные агенты, призванные обеспечить этот переход  путем развития Молодежных обучающих программ.

Каков смысл изменения социального опыта подростков для идеологии молодежи? В некотором отношении молодежная безработица просто расширяет существующий разрыв между коммерческим имиджем молодежи и их каждодневным социальным опытом в конструировании работы и соседства. Как показал Дэвид Доунс, всегда существовали группы молодежи из рабочего класса, для которых «тинэйджерская культура» была недоступна, недосягаема. Подобные молодые люди испытывали недостаток ресурсов  для достижения «успеха» в подростковых терминах точно так же как и для успеха в условиях работы или школы, отсюда их «делинквентное решение» проблем престижа и способ обретения чувства собственного достоинства.

Об этом можно судить и по росту  публичного беспокойства относительно молодежной безработицы (выразившегося в успешной молодежной политике правительства). Это, в свою очередь привело к изменению молодежных медиа-имиджей. Возникшее  напряжение между молодежью как идеалом и молодежью как угрозой было частично преодолено новым измерением молодежи как жертвы. Пресса и политики, например, начали ссылаться  на «потерянное поколение», говоря о том, что молодежь становится «угрозой на помойке». Интересно наблюдать за увеличением количества телевизионных программ, обращенных к молодежи, которые пытаются быть одновременно и забавно- занимательными и серьезными, в которых поднимаются вопросы, связанные со сложностью получения достойной работы, приобретения молодежью  собственного дома, организации вынужденного досуга и т.д..