Центр изучения молодежи Поколения.net Субкультуры и жизненные стили Международный фестиваль социальной рекламы Виноградарь Бизнес-исследования и консалтинг
Найти
КАЛЕНДАРЬ

Сентябрь 2017

НЕД. 1 2 3 4 5 6
ПН 4 11 18 25
ВТ 5 12 19 26
СР 6 13 20 27
ЧТ 7 14 21 28
ПТ 1 8 15 22 29
СБ 2 9 16 23 30
ВС 3 10 17 24



Клуб Московской Школы Политических Исследований



Центр молодежных исследований ГУ-ВШЭ в Санкт-Петербурге

Анджела Макробби. «Феминизм и молодежная культура: от журнала «Джеки» до «Уже 17».»


McRobbie A. Feminism and Youth Culture. From Jackie to Just Seventeen. London: Macmillan, 1991. Перевод с английского.


Девочки и субкультуры

Кажется, что очень мало написано о роли девочек в молодежных субкультурных группировках. Они исключены из классических субкультурных этнографических исследований, поп-историй, журналистских полевых исследований. Если девочки появляются, то это скорее способ, которым некритично усиливается стереотипический образ женщины, с которым мы так хорошо знакомы… Например, Фивел ссылается в своем исследовании на «бессловесных пассивных девочек-подростков»… или, например, представляет их, как маргиналов:

«Эти описания, как нечто относящееся только к нам, выносится  в сноску к общему тексту. Мы входим в повестку дня где-то между понятиями «молодежь» и «любое другое занятие». Мы сталкиваемся с мужской культурой как бы «между прочим» и «периферийно». Следуя всем этим рефлексиям, получается, что  мы в действительности не находимся в ней» (в мужской культуре  — прим. пер.)

Как мы понимаем невидимость, неразличимость девочек? Неужели девушки действительно не существуют в молодежных субкультурах? Или это скорее зависит от способа исследования, который делает их невидимыми?

Если девушки и появляются в социологических описаниях, то чаще всего они трактуются в терминах их сексуальной привлекательности. Но и в этом фокусе это их «социальное качество» трактуется по-разному. Например, Пол Уиллис описывал незамужних девушек, болтающихся около парней с мотоциклами (которых он и изучал),  следующим образом:

«Похоже, что их объединяет общее сильное желание достичь уровня мужских позиций и общая неспособность быть по-настоящему  привлекательными для серьезных и долгих отношений с мужчинами. По сравнению с замужними девушками, они более неряшливы и менее привлекательны.»

Что это, если не типичная трактовка девушек, в которой отражается  «природная» связь между маскулинностью исследователя и респондентов? Или дело в исследователе, который, прежде всего, изучает мальчиков на мотоциклах, и поэтому ему трудно получить искренние ответы об их отношении к девочкам и разобраться в том, как они на самом деле оценивают своих подруг? Он, вероятно, как раз и воспроизводит эти проблемы, используя привычный для него язык исследования, подсознательно адаптируя его к контексту исследовательской ситуации.

Уиллис также попытался прокомментировать ответы девушек на вопросы, связанные с их позицией в группе мотоциклистов. Он пишет о том, что столкнулся с их неприветливостью, нежеланием говорить. Они, по его мнению, начинают сразу хихикать, часто переводят разговор на воспоминания и свой прошлый опыт. Здесь возможны различные варианты интерпретаций: является ли такое поведение реакцией на исследователя как на мужчину, или это результат того, что «он» (исследователь) идентифицируется у девушек с «ними» (мальчиками на мотоциклах — мужчинами); является ли это характеристикой способа, которым девушки обычно преодолевают пространство, отведенное им в по-мужски — доминирующей или по-мужски-определенной культуре? И не подталкивает ли это их к отступлению, особенно в ситуации, когда их оценивают, когда на них уже навешен ярлык, наделивший их исключительно сексуальными атрибутами?

Это тот случай, когда девушки ведут себя по-другому, чем в обычных (гендерно-смешанных) ситуациях. В классе, например, девочки часто могут демонстрировать силу, перед которой мальчики отступают. Можно предположить, что  в ходе  исследования Уиллиса, девочки просто чувствовали неудобство и неловкость от того, что их спрашивают о тех ситуациях, в которых они не имеют особой власти и важности, особенно если предположить, что девочки, которых опрашивали, не были постоянными подружками мальчиков.

Попытаемся обрисовать некоторые способы, с помощью которых, на наш взгляд, можно исследовать отношения между девочками и субкультурами.

Многие из понятий, используемых при изучении мужских субкультур, сохраняются, например: определяющее место классового происхождения, важность школы, работы, досуга и семьи, общий социальной контекст, в пределах которого возникают субкультуры и структурные изменения в послевоенном британском обществе. Все эти моменты действительно частично определяют различия  между субкультурами. Однако не менее важным остается вопрос пола и гендера, а именно: как гендерное измерение, становясь фокусом молодежных культурных исследований, переформирует это привычное поле?

Субкультуры среднего класса могут собой охватывать все время, быть, что называется «full-time» стилями, в то время, как субкультуры рабочего класса чаще всего ограничены досуговой сферой. Подобное структурирование во времени потребностей и культурных выборов должно работать также и для девочек. Вероятно, что для хиппи-девочек из среднего класса, как и для мальчиков намного легче найти «альтернативную» карьеру в контркультуре, чем бритоголовых девочке из рабочего класса найти подходящую  работу в своей культуре. Следовательно, некоторые субкультурные системы релевантны и для мальчиков, и для девочек, в то время как другие намного более гендерно-дифференцированы (там, где гендерная идентификация является одним из основных доминирующих принципов). Если женщины маргинальны в мужской рабочей культуре, то это потому, что они центральны по отношению к субординации в целом. Они маргинальны на работе, потому что  центральны в семье. Маргинальность девочек в субкультурах, сфокусированных однозначно на мужчинах  может увести наше внимание  от к узнаваемым подростковым и до-подростковым женским сферам, вроде тех, что формируются вокруг тинэйджерских звезд и поп-музыкальной индустрии.

Осмысливая все эти проблемы, можно попытаться сформулировать несколько ключевых вопросов, к которым будет адресовано последующее изложение:

  • Являются ли они (девочки) существующими, но невидимыми?

  • Если они существуют, и они видимы, являются ли их роли такими же, как и у мальчиков, но более маргинальными, или же они совсем другие?

  • Является ли позиция девочек специфичной в отношении к их субкультурному выбору, или их роли отражают более общую социальную субординацию женщин в доминирующей культуре?

  • Если девочки не обладают таким же, как мальчики, набором субкультурных выборов, то что представляют из себя другие, т.с. дополнительные (помимо «мужских»), способы, которыми девочки организуют свою культурную жизнь?

  • Являются ли эти способы организации социокультурного пространства девочек субкультурными в их собственном понимании?

  • Действительно ли девочки исключены из субкультур?

Наиболее очевидный фактор, который усложняет прямой ответ на этот вопрос, — это доминирование мужчин и мужских исследований в сфере социологических работ. Парадоксально то, что исключение женщин из фокуса этих штудий оставалось характерным для новых радикальных теорий девиации и деликвентности, так же, подобно тому, как это было и в традиционной криминологии.

За исключением, может быть, сексуальной девиации, женщины оставались социальной «категорией», совершенно не известной и не понятной для критических и радикальных теоретиков. Эта общая невидимость, неразличимость была, конечно, зацементирована социальной реакцией на сверх экстремальные манифестации молодежных субкультур. Популярные медиа концентрировали свое внимание прежде всего на сенсационных инцидентах, ассоциировавшихся с каждой  субкультурой. Когда женщина возникает в пределах широкообсуждаемой структуры моральной паники, то как правило ей отводится более безобидная роль. Боязнь вседозволенности, неразборчивости в сексуальных контактах, которая возникает с приходом культуры хиппи, приводит к включению девочек и женщин в сферу интереса, поскольку они являются непосредственными участницами широко обсуждаемых форм «новой любви». Эти формы поведения начинают повсеместно восприниматься не просто как сигнал их персональной деградации и безответственности, но и как знак падения моральных ценностей общества в целом. Хотя следует признать, что «увеселительные ценности» в союзе с сексуальным  либерализмом, характерные  для 60-х годов, разбалансировали и немного притупили крики ужаса моральных гвардейцев, стоящих на страже социально одобряемых норм.


Являются ли девочки существующими, но невидимыми?

По всем этим причинам женская невидимость или их частичная видимость в молодежных субкультурах становится качеством «самонаполняющегося  пророчества». Женщины и девушки действительно составляют меньшинство в этих группировках. Эксклюзивное внимание  и исследователей и медиа уделялось как  мужскому выражению и мужским стилям, так и усилению и расширению каждого субкультурного имиджа именно как мужского образования.

Хотя девочек и коснулся подъем доходов молодежи в 50-х годах, их зарплаты были не так высоки, как у  мальчиков. Структура и способы «трат» и расходов мальчиков и девочек были ориентированы также на  разное. Журналы для девочек концентрировались преимущественно на феминном способе потребления, обращаясь, прежде всего к девочкам из рабочего класса. Их активное участие в «рабочем» мире  помещалось в этих текстах  в пространство  дома и замужества, а не в пространство работы как таковой. Последняя понималась как чисто мужской контрмир. Поэтому для девочек принятие культуры тэдди-бойев было своеобразным бегством от клаустрофобии семьи на улицу и в кафе.

Многие девочки действительно могли принимать соотвествующий тэддам прикид, однако они не стремились (и не хотели) так же много времени, как мальчики-тэдды тратить на «мотание» по улицам. Девочки должны были быть более осторожными, чтобы «не попасть в сложную ситуацию», ведь чрезмерное «мотание» без дела по подворотням могло быть воспринято мальчиками как сексуальное приглашение. Двойной стандарт самым строгим и жестким образом поддерживался именно в 50-ые годы, чем в любое другое время. До тех пор пока существуют сложности в получении и применении эффективной контрацепции, ограничение возможностей для проведения своего времени вне контроля и наблюдения со стороны представителей противоположного пола, пока остается финансовая зависимость женщин из рабочего класса от своих мужей — до этих пор общезначимым будет мнение о том, что хорошая репутация для женщины имеет намного большее значение, чем что бы то ни было другое. Соседство продолжает процветать  и преуспевать благодаря слухам и сплетням, и девочки, которые проводят слишком много времени на улицах, однозначно оцениваются им как неразборчивые и «потерянные».

Благодаря распространению досуговой индустрии внимание взрослых постепенно стало распространяться не только на мальчиков, но и на девочек. Девочки становится таким же объектом внимания, как и мальчики, когда их досуговая активность начинает  проявляться в тинэйджерском смысле: девочки начали вырезать из журналов фотографии, собирать записи любимых певцов и самостоятельно покупать журналы. Косметика, конечно, использовалась ими для демонстрации себя «вне дома»- на работе, на улице и в дансинг-холах, но ритуалы примеривания модных тряпок, экспериментирование с волосами и макияжем были базирующейся-дома-активностью. Можно предположить, что девичья культура на определнный период располагается и действует в пределах своего дома или дома своих друзей.  Пределы девичьих спален становятся пространством для больших «дел»  новой тинэйджерской потребительской культуры.  Девочки-подростки, конечно же включались в новую публичную сферу потребления, предоставленную им вместе с невероятно бурным ростом досуговой индустрии, но они как бы «распространяли»,  продлевали потребление и на частную сферу — в пространство дома и спальни.

Включенность девочек в субкультуру тэдди-бойев дополнительно поддерживалась не публичным образом.  Девочки, которые сами себя считали «тэдди-герлз», действовали и вели себя, вероятно, так же или почти так же, как и их обычные, не субкультурные подруги. Экспериментировать с этим стилем девочки, скорее всего, предпочитали у себя дома. Из этого краткого анализа следует, что гендер скорее, чем субкультурная принадлежность структурирует различия между подростками.

Похожий процесс можно наблюдать и по отношению к рок и поп-музыке. Девочки и мальчики, как включенные, так и не включенные в субкультуры, по-разному отвечают на эти феномены. Мальчики  в большей степени склонны к рок-музыке, ориентируясь на получение технической информации о ней. Их отношение к поп-музыке может складываться проблематично вплоть до отрицания. В то время как девочки, наоборот, становятся фанатами прежде всего поп-музыки, читателями любовных комиксов, на которые оказала влияние попса.

Эта система включенности усложняется в пределах субкультур. Если мы посмотрим на тяжелую, ориентированную на мужчин субкультуру рабочего класса типа бритоголовых конца 70-х (скинхедов), мы можем обнаружить среди них лишь небольшие группы девочек. Обычно они занимают периферийные позиции в качестве герлфрендов или «прихлебательниц». То, что в прессе признали  факт участия девочек в некоторых бритоголовых перепалках (стычках) говорит скорее о том, что женщины становятся видимыми в общественном смысле, чем о росте женского насилия.

Какие основные факторы могли повлиять на то, что некоторые девушки все-таки предпочли субкультурный выбор с его запутанным и усложненным жизненнм сценарием, а не следование своей «природной» привлекательности? Вероятно, в определенном смысле свою роль здесь сыграло развитие более мягких феминизированных субкультур 60-х гг.

Известно, что среди «модов» в то время были тысячи «мод»-девушек, которые появлялись в ночных клубах, на улице, на работе и даже участвовали в столкновениях между модами и рокерами по выходным дням в середине 60-х. Хорошо известна озабоченность «модов» своим стилем, которая была отчасти связана с их специфическим «прикидом». Для них всегда существовала опасность выглядеть однополо («моды» были, вероятно, первой «унисекс» группой). Получалось так, что женоподобность «модовских» парней предоставляла девочкам больше свободного пространства внутри этой субкультуры, чем когда бы то ни было.

Это бисексуальные моменты были закреплены и развиты, в том числе и самими «модами» в направлении к потребительству, что в какой-то степени предопределило подобный и для хипповского андерграунда, и для психоделии хиппи. В этом пространстве, невероятно плотно «заселенном» отнюдь не только молодежью среднего класса, мы можем обнаружить молодых женщин, имеющих гораздо более высокий статус, чем в других субкультурах. Как в свое время однополостость 60-х гг. стимулировала развитие хиппистской сексуальной двусмысленности, приведшей к формированию образа «унисекса» и «бисекса» в ярком и пышном роке середины 70-х гг., так и сами девочки, и фемининность как способ их репрезентации, стали более доступными в пределах господствующей лексики молодежных субкультур. Однако феминизация мужских образов, так, как это выглядело, например,  в иконографии Дэвида Боуви или Микки Джаггера, или даже Гари Глиттера, не должна нас вводить в заблуждение, что нечто существенно изменилось и в отношении к имиджу феминности в целом.  Для девочек намного меньше позволяется проявлять сексуальную подвижность даже внутри этих «новых» субкультур. Девочки по определению «всегда фемининны».


Если девочки видимы, то в чем их роли, и отражают ли эти роли общую субординацию женщин в культуре?

Возьмем три  образа (имиджа): девочка на мотоцикле, девочка-«мод» и девочка-хиппи. Попробуем описать следующее: где они существуют, каков способ их презентации, каким образом поддерживается, сохраняется и воспроизводится их культурная субординация.


Девочка на мотоцикле.

Девочка на мотоцикле, одетая в кожу — это своеобразный вид субкультурного глашатая. То есть это девушки, как это представлялось в прессе, обладающие новым и угрожающим видом сексуальности. Этот образ часто использовался как символ новой либеральной сексуальности 60-х гг.  Он был воплощен в образе Бриджит Бордо верхом на мотоцикле с  взъерошенными волосами, летящими за ней. Этот более «высокий» светский имидж закодировал чисто «женскую» сексуальность в современный, смелый и мягкий образ. С матовыми губами, дерзким выражением густо подведенных глаз и расстегнутой молнией жакета, модель выглядела сексуально бесчувственной и почти невыразительной. Это был, следовательно, имидж «at odds» — разрывающий с традиционной фемининностью и одновременно намекающий на некую непристойную сексуальную девиацию. В то же время этот же имидж был утилизован в рекламе и мягкой порнографии (эротике). Это может служить  примером того, «как» в пределах репертуара субкультурных образов эксплуатируется то, что девушки, и женщины более предрасположены к потребительству, чем к «ритуалу сопротивления» даже в столь эпатажной, как рокеровская, субкультуре.

В собственно рокерской или мотоциклетной культуре этот сексуализированный имидж девочки, катающейся на мотоцикле, оставался скорее фантазией, чем реальностью. Если Пол Уиллис был прав, то лишь несколько девочек смогли когда-то проникнуть в символическое сердце этой субкультуры — в детальное знание машины (мотора мотоцикла), в товарищество и соревнование между наездниками. Дружба рокеров со своими девочками выглядет полностью зависимой от того, насколько хороши они, как герлфренды. В группах Ангелов Ада, где субкультурная динамика была еще в большей степени маскулинной, у девочек были свои особо институализированные роли. Если они не становились полноправными субъектами в своей группировке, то для них оставалась лишь одна доступная роль — роль «матери».


Девочка-«мод».

Культура модов предоставляет  намного больше субкультурных  возможностей для реализации девочек. Эта культура  появилась из основного потребительского направления подростков рабочего класса. В середине и конце 60-х больше девочек-подростков были заняты на работе, чем это было прежде. Возникали новые сервис-секторы, особенно в урбанистических центрах. Работа в новых бутиках, участие в шоу бизнесе и в другом, связанным с модой и одеждой, бизнесе — все это предполагало некоторую степень изысканности в манере одеваться. Где-то с середины 60-х гг. развиваются определенные бизнес правила, что девочки за прилавком в новых бутиках своим собственным видом должны выражать имидж магазина и таким образом обеспечивать продаваемые в магазине модели наглядностью, становясь некими прототипами для молодых покупателей. «Очаровательный вид» и статус  работы в такой интересной сфере часто перечеркивался долгими часами работы и низкими зарплатами. Полная занятость и относительная свобода «выглядеть некоторой частью» работы подстрекали девушек к еще большей свободе в семейной жизни. В метком и живом описании Тома Уолфа жизни «модовских» девочек в Лондоне присутствуют истории о том, как многие из них проводили свободное время на квартирах и в жилых комнатах рабочего класса. Эта относительная свобода была одним из тех факторов, который сделал подобный образец более желательным для девочек. Они охотнее выбирали идентичность в культуре модов, чем какую-либо другую.

Поскольку стиль модов был спокойно-незаметным для тех, кто не разбирался в его нюансах, включение в него выглядело для окружающих более гладким и «нормальным» дополнением рутины дома, школы и работы. В этом стиле было меньше вероятности для провокации сердитых родительских реакций, поскольку доминирующим в их имидже были ясность, аккуратность, опрятность и отсутствие откровенного эпатажа. Родители и учителя знали, что девочки выглядели «скорее странными со своими выкрашенными белым лицами и обрезанными (выщипанными) волосами», но, как заметил Дэвид Лейинг, «что-то было особенное в том, как они двигались, чего взрослые не могли понять». Участие в этой субкультуре практически полностью сводилось лишь к «уверенному» ношению правильной одежды, наличию правильной стрижки и хождению в нужные клубы. При наличии подобной «комбинации» необходимых аксессуаров и видов активностей девочка признавалась «модом». Как и ее мужской двойник, девочка-мод демонстрировала такое же беспокойство по поводу деталей своей одежды, такое же сверхвнимание к своему появлению на публике. Специфический стиль лица заключался в особенностях макияжа, прежде всего - выбеленное лицо, полностью выщипанные брови и огромные затемненные глаза. Стиль тела требовал стройности.

Вероятнее всего, что «девочка-мод» стала привлекать внимание комментаторов и журналистов по причине общего «однополого» подтекста субкультуры. Именно они не раз обращали внимание и отмечали женственность мальчиков,  и  «мальчишескую « фемининность девочек. Эти особенности стиля лучше всего продемонстрированы в модных фотоснимках Твигги.

Отсутствие преувеличенной маскулинности, подобно рокеровской субкультуре мальчиков на мотоциклах, сделало модовскую субкультуру одновременно и волнующей, и доступной для девочек. Подобно их женским двойникам, мальчики-моды с большим желанием принимались на работу в бело-воротничковый офис, чем на непрофессиональную ручную работу. Интересно, что большая видимость девочек в субкультуре, самих по себе или в их увязке с  мальчиками проявилась в том, что в определенной степени увеличилась и социальная уверенность девочек-подростков в 60-х гг. как из рабочего, так и из среднего класса.

Однако эта новая возможность и новая степень самоуверенности не должны интерпретироваться слишком свободно. Работа действительно обеспечивала девочек свободными деньгами, давала непосредственный доступ к потребительским продуктам, но отнюдь не прибавляла им возможности для служебного продвижения или дальнейшей карьеры. Не существует каких-либо материалов для того, чтобы предположить, что участие в мод-субкультуре  изменяло, социальные ожидания девочек или ослабляло связи между матерями и дочерями, даже если они временно жили на квартирах. Замужество по-прежнему воспринималось ими как нормативное социальное действие.


Девочки-Хиппи.

Термин «хиппи» — это, конечно, некое обобщение, ширма, прикрывающая различные группы и ответвления. Достижение высшего образования предоставляет девочкам среднего класса пространство, которого их двойники из рабочего класса лишены. Своя квартира или комната в общежитии дает девушкам-студенткам некое пространство для экспериментов, свое собственное время и относительно свободный досуг. Впереди у нее есть также 3 или 4 года, в течение которых замужество не столь актуально. Отсутствие строгого разграничения между работой и отдыхом также позволяет развивать свой уникальный личный стиль. Девушка из среднего класса может выражать себя в одежде без необходимых ограничений, связанных с  работой.

Тем не менее, в субкультуре хиппи преобладают традиционные сексуальные роли, как это описывали многочисленные феминистские авторы. Фемининность незаметно движется между «земной матерью», прерафаелитской мистикой, неким подобием богини, воплощенной в песенном цикле Боба Дилана, и мечтательно-сказочной хрупкостью Марианны Фейсфул. Медиа представляют наиболее яркие образы хиппи, которые должны интерпретироваться с особой осторожностью. Моральная паника вокруг «грязных хиппи» особо акцентирует внимание на сексуальной аморальности их коммунного проживания. Достаточно драматичное отражение фемининного имиджа у девочки-хиппи все еще подтверждает уже существующие стереотипы, и тем не менее андерграунд хиппи восстает против традиционного опыта — распространенного социального и молодежного протеста. В пределах этого ограниченного пространства внутри самих хиппи и даже на страницах подпольной прессы уже был слышен первый шепот феминизма.


Есть ли у девочек альтернативные способы организации их социальной жизни?

Важным может быть не вопрос — «существуют или нет девочки в мужских субкультурах?», а вопрос — существуют ли дополнительные способы, которыми девочки взаимодействуют между собой для формирования собственной субкультуры, которая стала бы узнаваемой в еженедельных комиксах и журналах для девочек?

Например, культура «teeny-bopper» (игра, типа лотто, в которой используются вырезанные из журналов мини постеры поп-звезд — Прим. переводчика), базирующаяся на бесконечной смене молодежных мужских поп-звезд — долгоиграющая особенность послевоенной культуры девочек. Этот вид культурной формы заметно отличался от мужских субкультур своими коммерческими источниками. Эта игровая культура появилась из самого сердца поп-музыкального бизнеса и была сориентирована  на  молодежные журналы, с использованием радио и ТВ для еще более широкого привлечения внимания. Конечно же, это выглядело не столь созидательно - творческим, меньше всего ассоциировалось с субкультурами молодежи рабочего класса, в том виде, в каком их рассматривали социологи-мужчины. Тем  не менее звезды teenybopper-ов привносили исключительно социальный подтекст и предлагали уникальные возможности для своих фанатов. Больше всего это увлечение было распространено среди11-13-летних девочек. Феномен  «teenybopper-ов»  в 70-х разрастался вокруг этой юной возрастной группы. Тем самым к поп культуре привлекалась и та возрастная группа, которая еще не начала обращаться к главному поп- направлению. Привлекательность звезд типа Дэвида Кэсседи для медиа индустрии была связана не только с высокими продажами его дисков, но и с «правильной», точной подачей фильмов и ТВ-компаний о нем, «teenybopper» с самого начала  был большим бизнесом.

Главные направления во вкусах, которые обнаруживаются в популярности звезд, можно легко рассматривать, как отраженный вид культурного консерватизма. Девочки легко становятся покупателями, они рады сопровождать и поддерживать непринужденный, практически не агрессивный, не бунтующий и наиболее переработанный вид поп-культуры. Однако это — слишком наивный и упрощенный способ объяснения существующих в действительности не столь уж пассивных и мирных форм культов актеров, спортсменов и т.д. Даже в переработанной форме поп-культуры  можно попытаться классифицировать различные процессы:

  1. Девочки до-подросткового возраста менее свободны, чем их братья. Считается, что они больше подвержены риску  изнасилования, если находятся одни на улице. Родители больше оберегают и ащищают своих дочерей, чем сыновей (которые в некоторых ситуациях должны научиться проявлять себя, как настоящие мужчины). Культура «teenybopper»-ов связна именно с этими ограничениями. Участие в ней не связана с необходимостью проводить время вне дома, на улицах. Стили «teenybopper»-ов  могут легко размещаться в пределах школьного или домашнего времени.  Для того, чтобы быть фанатом Кассиди или Бэй Сити Роллеров требуется только ходить на их концерты, большинство из которых заканчиваются достаточно рано, и поклонники могут спокойно идти домой.

  2. Существует несколько ограничений для включения в эту субкультуру, базирующуюся на коммерции. Участие в ней не связано с соблюдением строгих правил и не требует специальных обязательств по отношению к некоей общей идее. Включенность в субкультуру не наделяет девочек уверенностью, что у них  большое количество денег. Их одежда — дешевая, цена на их журналы — в пределах карманного недельного бюджета, их записи — никем не запрещены, концерты, которые они посещают, достаточно редко воспринимаются, как удовольствие.

  3. Членство в субкультуре на связано с персональным риском. Для девочек в этом возрасте мальчики остаются неизвестной величиной и ассоциируются с угрозой. Сексуальный опыт — это то, от чего девочки всех социальных классов хотят держаться некоторое время подальше, оставляя это для будущего. Они знают, однако, что выход вечером с мальчиками неизменно несет в себе возможность поцелуя или «ласк». Фантазии о мальчиках из «поп-мира» не требуют ничего подобного. Они «любят» своих фанаток, не требуя чего-то взамен. Фотографии, которыми украшены стены в спальнях,  побуждают девочек постоянно пристально на них смотреть. Этот своеобразный взгляд на расстоянии формирует в их сознании имидж мужчины. В постерах подчеркивается прежде всего физическая маскулинность, с акцентами на области промежности. Эти фотографии красавцев «позволяют» на себя смотреть. Это одна из немногих возможностей пристального взгляда на мальчиков и получения представлений о том, как они выглядят. Мальчики «позволяется» открыто смотреть на девочек на улице и в школе, но  для девочек считается неприличным делать то же самое им в ответ. Отсюда привлекательность долгого, пристального взгляда на кумира.

  4. Вид фантазий, которые конструируют девочки вокруг своих кумиров, играют такую же роль, как и обычные дневные фантазии. Они могут делиться друг с другом историями о своем столкновении с каким-то кумиром в супермаркете, или о том, как  он ее выбрал из центрального ряда на концерте. Оба эти примера фантазий несут в себе сильный сексуальный элемент, и несут в себе значение отвлечения от требований работы или школы, или других аспектов опыта, который  воспринимается как скучный или невознаграждаемый.

  5. Девочки, определяющие себя, как активных в пределах этих субкультур, на самом деле достаточно активны, хотя их интимная  иконография и выглядит  так, будто воспроизводит традиционные гендерные стереотипы: девочки как пассивные фанаты и звезды, как активные мужчины. Эти девочки являются сверх активными потребителями. Если, например, очередная запись окажется скучной или просто плохой, то будущее звезды оказывается в опасности. Если звезды выглядят невнимательными, равнодушными к тем, кто их боготворит, они, вероятно, потеряют свои места не только в чартах (списках популярности), но и в долях участия в популярных концертах. Самое важное — это то, что «teenybopper»-ская культура дает этим девочкам шанс отличить и отделить себя от других — и от тех, кто моложе, и от тех, кто старше. Они больше не маленькие девочки, и они еще не подростки. Это сложное и анонимное пространство  постоянно трансформируется в поисках активной феминной идентичности.

(…)


Заключение.

Участие девочек в молодежных субкультурах может быть понято через движение от «классической» модели субкультурной территории. Девочки имеют другой досуговый и другой персональный мир, отличный от их замужних подруг. Это предполагает использование ими других возможностей для «сопротивления». Некоторые из культурных форм, ассоциирующиеся с доподростковыми девочками, например, могут рассматриваться как ответ на имеющийся у них статус девочек и как ответ на опасения перед их переходом в мир подросткового сексуального взаимодействия. Один из аспектов этого противостояния можно увидеть в чрезвычайно плотных и дружных группах, сформированных девочками. Функция социальной исключительности подобных групп заключается в том, чтобы добиться частного, недостигаемого мира.

Таким образом субкультуры  «teenybopper»-ов могут быть проинтерпретированы, как специфические способы покупки свободного времени в пределах коммерческого направления, как уход от реального мира сексуальных столкновений к  фантазиям об этих столкновениях с помощью образов (имиджей) и товаров,которые этим коммерческим направлением предлагаются.


Сведение счетов с субкультурой: феминистская критика.

«Молодежная культура» и « социология молодежи» — и особенно их критические и марксистские перспективы были центральными направлениями в развитии культурных учений в последние 15 лет. Акцент, начиная с  работы Национальной Конференции по Девиации (NDC)  постоянно делался на формах мужской молодежной культуры. Один за другим следовали исследования отношений мужской молодежи к классу и классовой культуре, к государственной машине, к школе, к рабочей солидарности. Футбол анализировался, как мужской вид спорта, выпивка — как мужская форма досуга, закон и полиция — как патриархальные структуры, концентрирующиеся на мужской молодежи — потенциальных правонарушителях. Я не знаю исследования, которое рассматривало бы приоритеты молодости и семьи.

Вытеснение сопутствующих значений «молодежи» акцентом исключительно на мужчинах, неизбежно создавало проблемы для тех, кто занимался преподаванием.  Если преподаватели не могли или не желали использовать существующие тексты «прямо", какой же у них был выбор ?

Один из них — отклонить существующую литературу как окончательно мужски-ориентированную, базирующуюся исключительно на мужском поле и переместить внимание на альтернативные территории культуры девочек. Это могут быть:  идеологические конструкты о девичестве, характер их объединений в различных институтах и культурных формах,  способы их репрезентаций в контекстах различных институтов и культурных форм — школе, семье, законодательстве и популярных медиа. Опасность подобного подхода заключается  в том, что можно пропустить  некоторые вопросы, которые, если их рассматривать в феминистской перспективе, могли бы помочь нашему пониманию маскулинности, мужской культуры и сексуальности, и их места внутри массовой культуры.

Есть и другой выбор — стремиться комбинировать последователное проведение анализа девичьей культуры в увязке с молодежной культурой в целом, как это и должно быть в социологических и культурных исследованиях. Не следует отказываться от субкультурной "классики". Просто она должна быть критически перечитана таким образом, что вопросы, которые до сих пор игнорировались или не принимались во внимание в силу своей запутанности, становились бы центральными. Проверяя их слабости и дефекты  можно эффективно рассматривать вопросы, непосредственно относящиеся к политике феминистов. В чем, например, природа женского и девичьего досуга? Какую роль играет гедонизм, бегство в фантазии, воображаемые и мнимые решения в их жизни? Какой доступ к этим сферам и символам  имеют женщины?

(…)

П. Уильис и Д Хебдидж в свои работах показали как подростки мужского пола получают уже закодированные материалы из их каждодневной жизни и из  фантазий, формируя из них разнообразные модные, стильные состояния. Мнения обоих заимствуют понятие  «стиля» из пределов подчиненных классовых позиций, в результате этой субординации, их культурные жесты часто возникают в неполных, противоречивых и даже ампутированных формах. Подобное понимание  связано с фокусированием на язык мужской подростковой сексуальности, которая запечатлевается в этих текстах. Вопросы, связанные с сексизмом  молодежи рабочего класса и с сексуальным насилием демонстрируют, как класс и патриархальные отношения работают вместе: иногда с удивительной жестокостью, а иногда — рука об руку с романтикой, любовью и женитьбой. Как сказал один из мальчиков Уилиса о своей подружке: «Она любит заниматься домашней работой (мат). Брюки, на которые меня вчера стошнило,…я (мат)… прошлой ночью и она… (мат)их постирала для меня. Она хороша, как золото и я хочу жениться на ней как можно скорее

(…)


Молчание

Одним из центральных принципов женского движения было то, что личное — это политическое. Феминисты осознали тесную связь между личным опытом и областями, выбранными для изучения — автобиографии начали вторгаться в исследовательский материал, проясняя очень многое из того, о чем написаны тексты. Даже если личный выбор автора не очевиден в самом тексте, его биография обязательно заявит о своем интересе и опишет свой субъект во введении.

Хотя некоторые радикальные социологи (мужчины) и не отрицали важность личного опыта в усилении тех или иных  политических акцентов в их осведомленности о предмете исследования, допущение  о том, что и их собственный опыт повлиял на определение сущности исследуемого субъекта выглядело в большей или меньшей степени табуированным. Это молчание особенно раздражает в литературе о хиппи и контр-культурах, связанных с наркотиками, где уход от глубокого анализа как бы вытесняется подозрительно преувеличенным количеством методологических оправданий. Дело не в моем стремлении читать между строк в текстах о субкультурах, разгадывая и расшифровывая различные нюансы. Вопрос в том, что собственное безмолвие и аннулирование  персонального опыта из так называемых «более« объективных социальных наук переносится и на авторское умолчание в других областях, намного более важных для феминистов. Не случайно совпадение, например, таких моментов. В то время, как  социология девиации и молодежи процветали в начале 70 -х годов, социология семьи оставалась все еще погруженной  в  структурный функционализм Талкотта Парсонса и  была для каждого социолога самым нелюбимым выбором. Если же искать структурные пробелы во всей этой молодежной литературе, то пропущенными оказываются именно сфера семьи и семейной жизни. Отсутствуют  комментарии о том, что хиппи имели дело с контркультурным сексуальным разделением труда, оставив серию апокрифов о «свободной любви". Немногие  писатели интересовались и тем, что случалось, когда мод возвращается домой после уикенда. Смысл и значение имело лишь то, что случалось, происходило на улице.

Эти «пробелы» могут быть поняты исторически. Социология преступности (девиации) молодежной культуры была одной из первых областей, на основе которой гегемония Парсонианизма была подвергнута сомнению. Многие радикальные молодые социологи, идущие в авангарде этой атаки были рекрутированы из New Left (Новых Левых), из студенческого движения конца 60-х и даже из контркультуры хиппи. К тому времени, еще до опасности женского движения начала 70-х, представления о бегстве из семьи, о буржуазных обязательствах детей и целая сфера семейного потребления оформилась в качестве особого крыла  в левой политике. Sheila Rowbotham описала, что именно в некоторых левых кругах женщины рассматривались, как искушение  и соблазн, обеспеченный особым сексуальным «капиталом» для отвлечения  рабочих и активистов от реального дела революции.

 Понятно, что с тех пор многие представления изменились. Хотя работа феминистов и облегчила исследования семьи за пределами функционализма, литература по субкультурам и молодежной культуре едва лишь начинает обращаться к доказательству того, что структура культурного сопротивления имеет отношение и к женщинам. Писатели, сами себя определяющие, как противников семьи и ловушек романтики, противников скуки бессмысленного труда, похоже интересуются совсем другими группами.

В литературе, посвященной временным «взлетам» тэддов, модов и рокеров, не уделяется никакого внимания женщинам. А ведь им было намного труднее  даже временно «отстраниться» от реальности. Однако символические «полеты» мужчин часто совершались за счет женщин, особенно матерей и девочек. Парни конечно способны как- то устроиться на улице, но они не могут там же есть, спать или заниматься любовью. Их удовольствие часто выглядит результатом сексуальной эксплуатации девочек. И в чувствительной, чувственной литературе урбанистического романтизма, который резонирует сквозь большинство молодежных культурных дискурсов, место для девочек находится только на заднем сидении мотоцикла:

"Просто оберни свои ноги вокруг этих вельветовых скоб (обводов колес)
И стяни свои руки вокруг моих машин (моторов, инструментов)
Мы будем ехать до тех пор, пока мы не упадем, детка,
И мы никогда не вернемся назад,
Я просто боюсь, я одинокий водитель,
Но я знаю, что это такое".

Написанное о субкультурах и сами субкультуры — совсем не одно и то же. Можно проследить, как можно одновременно разделять некоторые символы субкультур: либеральное разрешение рок-музыки, возбуждение от скорости, алкоголя или даже футбола, и при этом оставаться слепым к некоторым из их наиболее тягостных и гнетущих характерных особенностей «проживания» в этой субкультуре.

(…)

Вопрос сексуального разделения все еще остается более или менее необъясненным. В работе «Learning to Labour" Пол Уильяс аргументирует, что культура, которую парни принесли в школу и на рабочие места, является результатом их отношения к той позиции, которую они занимают в трудовой иерархии. Это дает ключ к пониманию многих наиболее противоречивых аспектов мужской культуры рабочего класса. Но что эти выводы значат для девичьей и женской культуры рабочего класса? Одна из самых сильных, ударных особенностей исследования Уильиса — это то, что показал, что стоит за недвусмысленным унижением женщин. Он считал, что это является языком агрессивной маскулинности, через который парни проявляют недовольство по отношению ко всем тягостным структурам, в которых они существуют. Весь его текст наполнен ссылками на крайнюю жестокость этих ребят. Так, например, власть одного учителя была подорвана тем, что она была заярлычена,  как "cunt". Скука в классе после этого была смягчена имитацией мастурбации гигантского пениса и заменой официального языка учителя на молебен из «сексуальных непристойностей". Парни демонстрируют свое отвращение и страх перед менструациями, при всякой возможности подменяя гигиенические салфетки — «неловким положением тряпки». Видимо существует насилие, поддерживающее подобную образность, которое становится очевидным из описаний парнями сущности сексуального контакта — «сильно помять ее «. Не комментируя крайнюю жестокость сексуального двойного стандарта парней, Уильис расспрашивает их в деталях о том, как образы сексуальной власти и доминирования используются в качестве вида последнего оборонительного прибежища. Когда он  Джоя о его будущем, тот отвечает «Я не знаю; единственное, чем я интересуюсь,(… мат),так это тем, как много женщин я смогу трахнуть, если тебе это интересно".

Хотя Уильяс показывает, как мужской рабочий труд детерминирует выбор определенных ценностей — например, культурное воспроизводство слесарства от отца к сыну, мужская гордость за физический труд и презрение к «писанине» — но он не интегрирует эти наблюдения маскулинности и патриархальной культуры в единый контекст: семья-рабочего-класса. Семья — это лицевая сторона тяжелой культуры рабочего класса, более мягкая ее сфера, в которой отцы, сыновья и бой-френды должны быть (и есть в действительности) эмоционально кем-то обслуживаемыми. Эта связь между жестким (крепким) внешним имиджем парней и их личным, частным опытом — отношениями с родителями, гел-френдами — все еще нуждается в объяснении.


Дискурсы неуважения (непочтительности).

Нелегко разобрать «Субкультуру" Дика Хебдиджа в пределах  некоего заданного критического просмотра, поскольку автор постоянно уходит от упрощения, избегая снижения смысла до какого-то одного существенного значения. Один из его аргументов очевиден — что изучая конкретные и символические «местности-для-встреч» черной и белой (безоговорочно, мужской) молодежи, мы можем понять практически все о субкультурных стилях: их опасность, их формы, ритмы их возникновения и «свертывания». От оценки «Black Experience» он перешел к способам, которыми эта культура была воспринята, отдав должное белым интеллектуалам-мужчинам и некоторым группам молодежи рабочего класса. В сердце этого процесса он поместил: рок-музыку, черную душу и регги, белый рок (особенно музыку и стиль Дэвида Боуи), и конечно, « протест» панка.

Принимая во внимание тенденции к романтизации подобных субкультурных коллективных подношений, Хедбидж подчеркивал опасность того, что это может привести к игнорированию абсолютной дикости, свирепости, угнетенности, подавленности и эксплуатации, которые собственно и сотворили «черную» культуру. Он не пытался «утопить» это пояснение целой плотиной эмпирических фактов, а представил свое прочтение стиля в таком виде, в каком читатель может принять или не принять в зависимости от собственного желания. Несмотря на то, что он акцентирует внимание на существующем  пренебрежении к этничности и наличию расизма в молодежной и субкультурной работе, похоже, что он совсем  не обращает внимания на такое же пренебрежение к сексуальности и сексизму.

Он утверждал, что молодежная субкультура - это сумма попыток ее определения, объяснения, романтизации и наказывания (лейбелизации). Моральная паника и клевета приводят к конструированию такого количества субкультур, сколько детей на улице. С этим связано  важное для него открытие, что не существует необходимой зависимости между спецификой субкультурного стиля и территорией проживания рабочего класса.

(…)


Уважение маскулинности.

Чем просто каталогизировать "недостатки» «Субкультуры", я хочу обратиться к трем вопросам, поднятыми феминистским прочтением этого текста: степень, с которой субкультурные bricoleurs заимствуют патриархальные значения, подтекст  амбиционной сексуальности в молодежных культурах и вопрос связи гендера с моральной паникой.

Дик Хедбидж утверждал, что стиль разбивает правила и что его находки — комплексная смесь, полученная из существующих в наличии знаков и смыслов. Их опасность [АВА1]   зависит от той степени, в которой они угрожают своим значением  нарушению существующего порядка.  Эти исторические, культурные конфигурации не могут быть свободны от особенностей, преимущественно тягостных для женщин. Тэдды обращены стилю Эдвардианских джентельменов. Моды, объединяясь в пределах «модернизма» новых белых представитилей рабочего класса (нового белого рабочего класса), «грабят» женский гардероб, а «милая» черная молодежь промышляет по городским окраинам. Отклоняющимся панкам более подходили  «запрещенная» иконографии с порнографическим привкусом и по-мужски определенный дискурс превосходства. Конечно,  было бы нелепо ожидать чего-то другого. Момент, который я подчеркиваю — так это очень значимую дифференциацию в соответствии с гендеромтех, кто поддерживает тот или другой стиль. Так, например, девушки-панки,  носят, прежде всего, подтяжки.

Мы говорим через нашу одежду, поэтому мы все еще продолжаем это делать  в соответствии с нашим полом. Хотя Хедбидж отметил сексуальную двусмысленность в отношении к стилю (и особенно к личностям типа Дэвида Боуи), он не рассматривал это как центральную особенность прямо сквозь субкультурный спектрум. Для него субкультурный стиль — это Sta-prest-брюки, Ben Sherman-рубашка и pork-pie-шляпы. Я не предполагаю, что во всех субкультурах ценится трансвестизм — однако очевидно, что субкультуры формировали и влияли на различные «движения", поднимающие вопросы о сексуальной идентичности, которых избегал Хедбидж. Обеспечивают ли субкультуры относительно безопасную структуру, в пределах которой мальчики и молодые мужчины могут избежать давления гетеросексуальности?

Для феминистов главная политическая проблема — оценить важность этого для женщин. Если субкультура предлагает бегство от требований традиционных сексуальных ролей, тогда отсутствие в ней девочек, отрицание их способности оценить подобные «решения» — это признак их более глубокого притеснения, угнетенности и подавленности, а также признак монополии гетеросексуальных норм, которыми они окружены, что находит выражение в идеологии романтической любви. Тогда как современные мужчины,  манипулирующие и заигрывающие с фемининностью, получают некоторые права на  возможность сексуального выбора, на гендерное экспериментирование, сексуальная неопределенность и гомосексуальность среди девочек выглядят по-другому. Никто не пытается объяснить экскурсы Дэвида Боуи в женскую личность в терминах его неспособности привлекать женщин. Но любой показатель подобной двусмысленности в девочках сигнализирует о том, что они не могут делать то же самое, совершать это в мире, который по-прежнему остается миром мужчин. Недостатки смещенного выбора, бегство от гетеросексуальных норм — все еще выглядят синонимами отклонения. (Популярная пресса меньше всего желает иметь дело даже с модной бисексуальностью среди женщин of Andy Warhol.). Моя задача, поэтому, не повесить лейбл на субкультуры как гомосексуальные, но показать, что бегство от гнета подростковой гетеросексуальности в пределах молодежной культуры или группировок с четко обозначенной идентичностью, остается более или менее недоступным для девочек.

В конце я хотела бы прокомментировать способ, которым Хедбидж описывает процессы реагирования и взаимодействия  с масс медиа, сопровождающие прыжок субкультуры в место, освещенное популярностью. Он с полной ясностью раскрывает несоответствие аргументов старой моральной паники, предлагая лучшую оценку того, как «регулируются" молодежные культуры. Но опять, из-за того, что его модель не «огендерена» (not gendered), он теряет понимание того, что это — гендерно- специфичные процессы. В конечном счете, субкультурные потрясения могут быть частично размытыми, потому что среди других проблем они могут выглядеть, как шутка (fun). Можно вернуться  к его ссылке на идею, что мальчикам должно «сеять свои дикие зерна» — эта привилегия скорее всего принадлежит молодым женщинам. Это не значит, что все опасности сразу исчезают, но, по крайней мере, в этом случае не будет сюрпризов, поскольку это имеет отношение к гендеру. Даже двусмысленность мужской сексуальности  могла быть более эффективно рассмотрена именно в этом отношении. (Мальчики с кольцами в ушах, выженными волосами и в маскарадно женственном одеянии.) Но если бы Sex Pistols были женской группой, и также бы  плевали на сцену и ругались матом на месте, высвеченном софитами, реакция общественности была бы более возбужденной. Подобное событие приветствовалось бы в популярной прессе как вероятность общего морального падения.

(…)


Прогулки за чертой — для девочек это будет по-другому.

Рок-музыка была такой большой частью пост-военных молодежных культур, что ее присутствие часто отмечалось всеми писателями; культурным значениям,  выраженным другими формами, не уделялось того внимания, которого они заслуживали. Дик Хедбидж сделал кое-что для исправления этого положения, но опять-таки без развития перспектив, чувствительных к гендеру и сексуальному разделению. Моя задача здесь экспериментальна и проста. Подобная перспектива должна исходить из понимания того, что рок просто один, как чистый звук не имеет значения. Музыка должна размещаться в пределах дискурсов, через которые она посредничает с аудиторией, и в пределах которых эти смыслы связываются вместе и  коллективно артикулируются. Elizabeth Cowie показала, как видео просмотры конструируют чувство исключительности того или другого фильма по-разному, поэтому просмотр альбома или концерта устанавливает свои собственные термины и мифы, через которые мы приходим к узнаванию музыки. Один миф, энергично поддерживаемый прессой — овладение «рок сцен» — мужчинами. Писатели и редакторы кажется совершенно не способны представить, что девочки могли бы составить довольно большую группу их читательских аудиторий. На самом корню опасный сексизм был разрушен панк-фестивалями: Рок Против Расизма и Рок Против Сексизма. Некоторое уважение было отдано женщинам-музыкантам в New Musical Express или Melody Maker, но считается что с женщинами  более удобно и спокойно иметь дело в столбце сплетен на последней странице, чем с женами или герл-френдами более ярких рок-фигур.

Уровень описания сцен с наркотиками, характерными для субкультур, демонстрирует схожие условия. Их список - известен: алкоголь — для тэддов, рокеров и скинов, пилюли — для модов и рокеров, галлюциногены — для хиппи, кокаин и героин — для других, более близких к роковой сцене, групп.

Глупо воображать, что женщины не принимают наркотики: известно, что изолированные домохозяйки часто встречаются среди наиболее тяжелых пользователей наркотиков, а девочки в период  позднего тинейджерства — составляют одну из самых больших суицидальных групп, попытки которых вызваны передозировками наркотиков. Можно также предположить, почему может возникнуть такое представление, считается, что те воображаемые решения проблем, которые привлекают мальчиков, не обладают  такой же привлекательностью и для девочек. Существует общепринятое мнение, которое глубоко вписано в сознание большинства женщин — что мальчикам не нравятся пьющие или принимающие наркотики девочки; что потеря контроля влечет за собой сексуальную опасность, и что пьянство или наркотики приводят к психическим расстройствам. Более яркий пример — излишний  алкоголизм мужчин в популярной мифологии, романах и фильмах, помогает поддерживать имидж беспомощной сексуальной привлекательности, что подталкивает женщину к выполнению роли потенциальной нянечки или социального работника. При этом преждевременно состарившиеся от алкоголя женщины редко внушают подобные же  желания.

Смыслы, которые «наворачивались» вокруг оборудования для мотоциклов или музыкальных инструментов, сделали их недоступными  для использования женщинами или девушками. И хотя девушки более заметны в панк-субкультуре (и в количесвенном, и в популярном представлении), чем в более ранних субкультурах, я случайно натолкнулась на зрелище «gobbing" (плевков) в девушек-панков. Закрепление за ними маргинального имиджа - центральный вопрос их уличной видимости. На улицах всегда субкультурная активность проявлялась более ярко: это одновременно как бы обнаруживает реальность существования группы, и в то же самое время гарантирует доминирование мужчин в ней. Улица остается в определенном смысле табу для субкультурных женщин: подумайте о не амбициозном подтексте термина "streetwalker» (гуляющий по улице)- для мужчины и тоже самое — для женщины ("морально сомнительные женщины»). Некоторые девочки из рабочего класса могут позволить себе снимать квартиры, для них вечерние выходы значат скорее свидания, сопровождение и место, куда пойти — диско, данс-холл или паб. Более юные девушки стремятся оставаться дома или собираться в молодежных клубах; те, которым практически некуда больше пойти, кроме улицы, запросто становятся беременными за год и исчезают опять дома, поглощенные заботой о ребенке и домашнем труде.

 Конечно, в подобной крупномасштабной генерализации существуют проблемы. Концептуально очень важно отделить популярные публичные имиджы и стереотипы — от жизненного опыта, уровень идеологического представления, с которым мы сталкиваемся ежедневно — от эмпирического наблюдения и социологической информации. Но на практике эти 2 стороны подпитывают друг друга.

Каждодневная жизнь может быть хотя бы частично понятной (постижимой) в пределах терминов и имиджей, предложенных медиа, популярной культурой, образованием и искусством. Однако, ничто не должно парализовать наши критические способности. Это очевидно, например, из последних исследований, согласно которым девочки сопротивляются питью именно из-за сексуальной опасности в состоянии пьянства. Это не значит, что девочки не пьют. Большинство доступной информации показывает, что они пьют с большим доверием  и меньшим напряжением, только если у них есть надежный бойфренд, способный их защитить. Не следует схематично подходить к употреблению наркотиков, особенно когда речь идет о субкультурах, ориентированных на «тяжелые» наркотики. Интересен способ предупреждения девочек против употребления тяжелых наркотиков в Западно Германских медиа  (уровень пагубной привычки там намного выше, чем в Англии). Они используют аргуметны о том, что героин может нанести ущерб твоему внешнему виду, твоему телу и твоей сексуальности. Они усиливают момент того, как «что это совсем иначе действует на девушек": саморазвитие девушек таким образом ставится в зависимость от степени, в которой ее тело и сексуальность публично (открыто) оцениваются как ценное.