Центр изучения молодежи Поколения.net Субкультуры и жизненные стили Международный фестиваль социальной рекламы Виноградарь Бизнес-исследования и консалтинг
Найти
КАЛЕНДАРЬ

Сентябрь 2017

НЕД. 1 2 3 4 5 6
ПН 4 11 18 25
ВТ 5 12 19 26
СР 6 13 20 27
ЧТ 7 14 21 28
ПТ 1 8 15 22 29
СБ 2 9 16 23 30
ВС 3 10 17 24



Клуб Московской Школы Политических Исследований



Центр молодежных исследований ГУ-ВШЭ в Санкт-Петербурге

Кристин Гриффин. «Репрезентация молодежи: исследование молодежи и подростков в Великобритании и Америке»


Griffin C. Representation of Youth. The  Study of Youth and Adolescence in Britain and America. Cambridge: Polity Press, 1993. Перевод с английского.


Век подростка: от 1880 до 1980

Имеет смысл выделять следующие перспективы в социологии молодежи:

  1. «Mainstream» в социологии молодежи используется для описания господствующего направления, которое интерпретирует причины возникновения молодежной культуры (прежде всего подростковой девиантности).

  2. Радикальные перспективы — направления, которые сформировались через теоретическую, политическую и методологическую критику господствующей тенденции в социологии молодежи.

В этих перспективах просматривается стремление представить молодых людей как бы в двух ипостасях — и как источник, и как жертву целой серии социальных проблем, через адаптацию термина «жертва-виновник» для поиска причин этого специфического феномена. Радикальные перспективы в набольшей степени апеллируют к структуралистской и постструктуралистской парадигмам.

Десятилетие 80-х — эпоха Тэтчер и Рейгана - продемонстрировало подъем «нового права» по обеим сторонам Атлантики, что повлияло на воскрешение из мертвых принципов биологического детерминизма, который ранее имел большой успех в трактовках «молодежи» и «подростков». Однако сегодня все острее ощущается необходимость преодоления дисциплинарных барьеров в изучении молодежи, и, прежде всего, разрыва между социологией и психологией.

Современные молодежные исследования частично могут быть прочитаны  как отражение  или отголосок гегемонии (господства) здравого смысла во взглядах на молодежь и подростков, в качестве всех значений и ценностей, которые ученые стремятся брать за основу. Этот подход включает в себя: конструкции некоего возрастного статуса молодежи; разграничение между  «нормальными» и «девиантными» формами подросткового поведения; семейные формы культурной практики и т.п. Словом, «молодежь» — это не некая гомогенная категория. Материальные условия жизни разных молодых людей, их жизненный опыт не имеют какого-то общего смысла или значения.

(…)


Открытие «подросткового возраста»

Обычно открытие этого феномена приписывается американскому психологу Стенли Холлу. В его работе синтезированы различные темы западных идеологов девятнадцатого века вокруг проблем образования, сексуальности, семейной жизни и рабочей занятости.

Для Холла и его современников подростковость определялась как  психологический период, который актуализируется с началом полового созревания. Холл представлял подростковость как процесс становления и период перехода, обрисованный в категориях духовной перестройки юной личности. Для Холла источники религиозной перестройки связаны с психологическими изменениями полового взросления: пробуждением сексуальных желаний и переходом к нормальной взрослой генитальной гетеросексуальности. Холл пытался сочетать христианскую теологию с его собственным представлением о психологической генетике. В результате его работа была полна противоречий.

Зарождение половой зрелости располагается в неуправляемых биологических импульсах, которые инициируются периодом  «шторма и стресса», для которого характерны альтернативные и оппозиционные эмоции. Подростковость была представлена, как период невероятного стресса для всех. Переживаемое в этот период гармональное волнение помещает подростковость по ту сторону «зрелой» взрослости. Холл одновременно отстаивает необходимость использования в отношении подростка двух  противоречивых микстур: свободы и контроля. Свобода позволяет подросткам открывать их потенции, а контроль абсолютно необходим для установления порядка и самодисциплины. Холл доказывал, что нормальная сексуальность впервые проявляется в период полового созревания и что она приобретает форму генитальной гетеросексуальности. Он по- своему трактует психоанализ Фрейда.

Холл комбинировал в своей трактовке подростковости противоречивые элементы  «расового» анализа и евгеники. Его трактовка социального класса достаточно ясно происходит из его подхода к регуляции «делинквентности». Его исследования фокусируются на подростковых ошибках и недостатках, которые он представляет как врожденные разрешения по отношению к раннему «варварскому» прошлому. Хотя его двухтомный опус сейчас мало кто читает, его имя по прежнему цитируется во многих современных текстах, как имя «первооткрывателя» подросткового возраста.


Молодежь, преступность и «делинквентность»

Научная литература о делинквентной молодежи выросла частично из официальной заботы об активности молодых людей вне взрослого надзора родителей, учителей и работодателей. В течение всего 19 века подобные побуждения особенно ярко отражались в перманентной моральной панике по поводу уличных городских банд молодых людей из рабочего класса. Официальная литература рисовала этих подростков с точки зрения респектабельной буржуазии. Поэтому естественно, что преступность ассоциировалась с молодыми городскими рабочими, особенно с молодыми мужчинами. Последние были представлены как нуждающиеся в протекции от самих себя и от различных  взрослых искушений городской жизни.

Молодые женщины конструировались как один из источников подобных искушений, а частично и как некоторая группа риска, которая включается в криминальную активность и поэтому также нуждается в протекции. Делинквентность в основном представлялась как молодежные реакции на «нормальное», цивилизованное поведение, ценности которого конструировались в качестве универсально признанных. Одним из центральных моментов официальной заботы о молодежи была критика семейных практик рабочего класса, методов воспитания детей и культурного опыта, которые также понимались как выражение «цивилизованных» буржуазных норм.

Эти паники об «опасных классах» и делинквентной молодости, находящейся вне взрослого контроля комбинировались с давлением социальных реформаторов на изменение судебной системы западных обществ и особенно порядка судебного надзора над подростками.

(…)


Биологический детерминизм

Психологические исследования «юношеской делинквентности» — в сильном долгу перед биологическим детерминизмом (впрочем, и социологические исследования уходят своими корнями в этот подход), который конструировал »меньшинство» и культуру рабочего класса, как социально испорченный и «ухудшенный» вариант норм, принятых среди европейского среднего класса. Растущее влияние Чикагской школы и увядающая сила генетического определения класса, тем не менее, не смогли всецело устранить роль биологических источников происхождения «делинквентности»: акцент в подобных дебатах делался все -таки навстречу фокусу понятий «расы и преступности».

К примеру, согласно теории Л.Элвиса, криминогенное поведение в своей основе прямо произрастает из генетических факторов, хотя и социальные факторы могут играть партикулярную роль, особенно по отношению к  расе и классовому происхождению. Эллис  разработал концепцию о семи универсальных демографических корреляциях криминального поведения, которые ассоциировались с серьезным преступно-криминальным поведением (насилием и кражей собственности). Эти корреляции были основаны на его собственном отборе журналистских описаний более чем 500 случаев. Автор допускает, что его теория может быть рассмотрена как расистская, если расизм определять как веру в то, что генетические и неврологические  факторы привносят свои коррективы в формирование различной расовой принадлежности и влияют на многие базисные поведенческие модели. Себя он расистом не считает, поскольку по его данным «восточные люди» менее криминально опасны, чем так называемые r-селективные группы (Эллис никогда не придерживался взгляда о превосходстве в этом смысле белой расы). Его идеи могут показаться достаточно анахроничными для тех, кто не знаком с социобиологической литературой, однако его хитрость со статистической корреляцией, «доказавшей» наличие  причинной зависимости между демографическими характеристиками и криминальным поведением остается общим местом для всех господствующих тенденций исследования «делинквентной молодежи».

(…)


Делинквентная личность: психологическое измерение

Не существует достаточно четкого разграничения между биологическим детерминизмом и моделями социального, культурного или психологического «лишения — депривации» и/или  «неполноценности».

Бёрт использовал уже давно дискредитированные техники френологии, доказывающие с помощью фотографий, что какие-то определенные лица (имеются в виду черты лица – прим. Переводчика) были особенно характерны для молодых преступников. Его преданность резюмирующим теориям социального дарвинизма наиболее отчетливо проявилась  в следующих словах: »Делинквентность более подходит к животному, чем гедонисту… он (делинквент) обречен всегда быть фатально подстрекаемым вперед силами природы, теми силами, которые очень  схожи с витальными веснами, что оживляют самую покорную скотину». По мнению Бёрта, проблема делинквентности имеет подчеркнуто биологические источники, которые обостряются неадекватной родительской дисциплиной.

Многие другие исследователи описывали делинквентную молодежь как результат изоляции их семей от исторических и социокультурных источников, в этом контексте делинквенты часто рассматриваются как жертвы. Психологическое измерение делинквентности часто представляло собой мост между генетической предрасположенностью и влиянием среды обитания. Делинквентность  представлялась психологам неким провалом психологического развития и социализации, что демонстрировалось через описание антитезисов тому, что принято считать нормальным, рациональным и ценностно — ориентированным поведением.

Ключевым аргументом теории лишения является то, что молодые люди обращаются к «делинквентной» модели поведения в результате негативного социального, культурного, экономического и психологического воздействий. Последнее определяется в самых простых экономических терминах (бедность, нищета); в характеристиках домашней атмосферы («брошенные семьи»); в психологических терминах («чисто делинкветная  личность«) или в терминах культуры («недостаточная социализация»).

Теория депривации получила огромную поддержку в Великобритании в течение 1970 гг. «Депривация» по сути, использовалась в качестве синонима к культуре рабочего класса (или не-белого среднего класса). Причина делинквентности большинства форм криминальной активности и целый ряд «социальных проблем» могли быть отнесены к эффектам «депривации», которые  затем переносились от поколения к поколению через различные формы «неполных» семей и культурных практик. Структурные объяснения и влияние бедности были скрыты социальными и культурными измерениями в духе этой теории. «Брошенные дома» и материнская занятость образуют значимое качество в непрофессиональных объяснениях «делинквентности» вопреки многочисленным эмпирическим исследованиям, которые изучали подобные связи.

Оригинальные истории «делинквентности» были связаны с поиском причин социально конструируемого феномена, который располагался внутри девиантных индивидов (которые, как правило, репрезентировались как черные рабочие и/или мужчины), или с их недостаточной культурной деятельностью и/или формой семьи. Эти определения давались с помощью понятий преступной виновности, в которых делинквентная молодежь могла занимать обе позиции — как жертвы, так и виновника преступления.

(…)


Радикальная криминология и деконструирование делинквентности

Изучение и анализ источников девиантности были самыми популярными и многочисленными в мировой социологической литературе, однако именно теоретическим подходам к этому рассмотрению был придан вид радикального анализа, что нашло отражение в реакции ученых против давления уже «установленных» причин «делинквентности». Новая  криминология, хорошо известная также как радикальная криминология, теория субкультуры или новая теория девиаций, появилась в 1940-50 гг. вместе с различными исследованиями городских (мужских) уличных банд — группировок. Делинквентность была реконструирована преимущественно в коллективных, а не в индивидуальных терминах. Целая серия наблюдений и этнографических исследований была посвящена различиям между делинквентной молодежью и их неделинквентными сверстниками, через попытки конструирования их как неких «других» (Г.Беккер). В своих работах о курении марихуаны Беккер доказывал, что делинквентность была не просто результатом недостаточной или неадекватной социализации, но она была как бы идентичной антимоделью некриминогенного поведения. Молодые люди, которые включались в делинквентную активность, выглядели личностями, которые приспосабливаются к ценностям, существующим внутри криминогенных групп. Причем в самих этих группах подобные ценности вовсе не считались криминальными или даже просто плохими. Теории культурного конфликта  и анализ молодежных субкультур середины 70-х годов сделали более эффективными усилия исследователей, направленные на деконструкцию понятия делинквентность с точки зрения неомарксистской перспективы.

Теория ярлыков, которая обычно связывается с именем Ламерта, формировалась под сильным влиянием радикального анализа. Теория ярлыков оказала давление на социальную и политическую реакцию по отношению к девиации, принеся с собой полное разрушение категории «делинквентности», продемонстрировав вызов гиперкриминологизации молодежи.

Феминистские попытки доказать, что и гендер, и сексуальность были настолько же важны, как и классовые отношения, особенно когда речь идет о молодых женщинах, встречались учеными не просто с недоумением, но подчас и просто с презрением. Таким образом, выпадали из анализа делинквентности не только женщины, но также и цветные меньшинства.

При интенсивном изучении литературы по «подростковой делинквентности» обнаруживаются явные различия в массе источников, которые открыто конкурировали друг с другом в течение 1970-х гг. Неадекватные объяснения безработицы, тезис «жертва-виновник», характерный для преобладающего стиля проблематизации «делинквентности», к началу восьмидесятых годов распадаются под давлением  экономических и политических изменений.


«Ужасная молодежь»: клинический дискурс

Клинический подход к делинквентной молодежи конструирует ее как отличную от ее якобы не делинкветных сверстников  и как психологически «ужасных» личностей. Подобное «психологическое смятение» в целом свойственно при использовании понятия «слабой социализации». С тех пор как «ужасную молодежь» начали рассматривать как необязательно виновную в своей делинквентности, она начала  постоянно представляться в качестве пассивных  субъектов депривации.

Клинический дискурс перекликался здесь с соответствующим дискурсом потребления, где делинквентность была отнесена к разновидности болезни, которая может проявляться сама по себя в различных видах беспорядочного потребления, подобно злоупотреблению наркотикам: в беспорядочном питании, суицидах и т.п. Для того, чтобы провести различие между клиническими и психологическими работами, делинквентная молодежь должна быть перемещена за пределы чисто «диагностического» дискурса умственно здоровых профессий. Подведение подросткового возраста под медицинские категории было произведено в большом количестве штудий.

Не все разработки обучающих и терапевтических программ для «ужасной молодежи» конструировались на основе некритического отношения к клиническому дискурсу и медицинской модели подросткового возраста, большинство критических или прогрессивных интервенций в подростковость стремились базироваться на контекстах социологического  подхода (или подхода социальной работы) в большей степени, чем на клинической психологии или психиатрии.


«Запущенные молодые»

В клиническом случае «делинквентная юность» считалась излечимой; в образовательном дискурсе девиантная молодежь становится культурно реабилитированной. «Лечение» формирует концептуальную и материальную связь между этими двумя дискурсивными конфигурациями, как в обучающих схемах откорректированных образовательных институтов, в программах социальной работы с молодежью, так и с точки зрения терапевтических интервенций. Результаты различных «лечащих» программ  были описаны в научных журналах, издаваемых клиническими психологами, работниками служб поддержки благосостояния, стажирующимися социальными работниками и чисто научными исследователями. Но дискурсы, касающиеся образования, обучения, клинической сферы и криминальности не обязательно находятся только между ясными институциональными или дисциплинарными границами.

Дискурс образования и обучения в наибольшей степени преобладает в текстах, которые описывают специфические технологии, «нацеленные» на «делинквентную» молодежь. Сами молодые люди не всегда выступают единственным фокусом подобного обучения, с  тех пор как происхождение их псевдодепривации понимается не только как их позиции в «неравной» или «лишенной» группе сверстников (или семейном прошлом). Клинический подход вместе с образовательным, подчеркивал потребность как в заботе, так и соответственно, в протекции трудной молодежи, которая подвержена постоянной опасности. Дискурс неприязни (недружелюбия) демонстрирует огромное количество зловещих историй об обработке, которой предполагали подвергнуть  делинквентную молодежь. Белые и черные молодые рабочие, особенно молодые мужчины, оставались фокусом подобных историй об исправительных институтах, которые по-прежнему играют  центральные роли в научных текстах о делинквентности.

Клинический дискурс отграничивается от различных психологических идей, которые выглядели в определенном смысле психологической смутой, поскольку в них просматривалась мысль о «нормальности», естественности периода делинквентности для молодых людей. Дискурс  неприязни проводит границу между склонностью к бунту, который  преподносится как нормальное состояние подростковости, и даже как неизбежный аспект ранней юности (особенно для молодых мужчин) и теми ее проявлениями, которые могут представлять опасность для общества.

(…)


«Мятежная молодежь»: дискурс неприязни

Один из наиболее важных дискурсов в литературе о «делинквентной» молодежи вращается вокруг ее криминальности и той атмосферы неприязни, в которой молодежь социально конструируется как «делинквентная» или девиантная в еще более угрожающих терминах. Этот дискурс объединяет различные элементы, которые концентрируют внимание на наиболее оригинальных историях о «делинквентности». Прежде всего: на проблемах влияния групп сверстников; на семейных формах, в которых они существуют и формируются; на социальной депривации и психологическом «отчуждении». «Склонность к бунту», которая как бы неизбежно играет одну из главных ролей в юношеском и подростковом возрасте, как раз и создает первоначальную связь с включением молодых людей в делинквентную активность и субкультуры. Отдавая должное концепции Дюркгейма об аномии и марксисткой концепции отчуждения, изучение юношеской мятежности внутри господствующей перспективы вращалось все-таки вокруг психологического измерения мятежности.

В этом контексте допускается, что «мятежная молодежь» (молодые мужчины — рабочие) может быть обучена тому, как правильно направлять свою потенциально разрушительную энергию в относительно приемлемые формы, к примеру, — в различные виды спортивных соревнований.


Дискурс мускульного соревнования

Связью между спортивными соревнованиями, преступностью и маскулинностью насквозь пропитаны современные исследования  «делинквентной юности». Начало этого объединения можно обнаружить в идее о необходимости мускульной христианской маскулинности и в растущей роли спортивных соревнований в образовании (молодых мужчин), берущих свое  начало с XIX века. Мускульное тело конструируется через идеологию и практику соревнований, ограниченных «хилой» феминностью. Идеал мускульного тела был непосредственно увязан с понятием расы, что нашло своеобразное отражение в дебатах о мнимых «причинах» достижений «черных» в атлетике.

Дискурс мускульного соревнования объединяет «молодость», спорт, досуг, «делинквентность» и маскулинность в особую конфигурацию. Это делается частично с помощью теории катарсиса, в соответствии с которой участие в соревновательном спорте, даже в качестве зрителей, может помочь освобождению всей агрессивной подростковой энергии, которую молодые люди получают только благодаря наличию мужского тела. Эта энергия представляется частично похожей на ту, которая выражается в «делинквентной» активности в среде менее контролируемых групп и индивидуумов, на которые не распространяются нормы среднего класса.

В русле мускульного дисурса изучаются психологические аспекты различных видов спорта, устанавливаются психологические связи между спортивными успехами и проигрышами их участников. Многие из этих работ имеют биологический, биохимический или физиологический фокусы, хотя в некоторых текстах используется достаточное количество социологических и психологических отсылок.

Использование соревновательного спорта как терапии для «разбойничьего» молодого (мужского) рабочего класса, остается, без сомнения, чисто западным подходом к соревнованию, использованию и контролю мускульного тела в спорте.

(…)


«Больная молодежь» и беспорядочность потребления

«Делинквентность» использовалась для описания громадного числа видов социальной активности: от простых прогулов занятий в школе — до поджогов. На вершине списка делинквентных актов всегда — злоупотребление наркотиками и насилие.

Понятие жизненного стиля чаще всего использовалось для контраста с «нормальными» молодыми людьми как пассивными потребителям  доступных продуктов и услуг. Понятие потребления использовалось для описания относительно активного включения в «выбор» специфических жизненных стилей для определения того, насколько индивиды свободны.

Однако не во всех текстах по социологии молодежи злоупотребление веществами (наркотиками, алкоголем, таблетками и т.д.) используется с точки зрения критической перспективы,  то есть идеи о порочности связи между мужественностью и злоупотреблениями подобного свойства.

(…)


«Испорченная молодежь»: дискурс сексуальной девиации

Молодые женщины входят в исследовательскую литературу о молодежи через проституцию. Другой сферой, в которой дискурс о сексуальной девиации играет ключевую роль, являются исследования «подростковой» гомосексуальности, которые по-прежнему остаются сфокусированными преимущественно на мужчинах. В относительно специфической литературной традиции по девиантной сексуальности, которая включает  проституцию и «подростковую гомосексуальность», исследователи часто подаются искушению морализаторства об «извращенной молодежи».

Научные исследователи и либеральные социальные реформаторы в западных обществах очень долго представляли проституцию как форму девиантной сексуальности между женщинами и мужчинами в контексте женской гетеросексуальности и мужской гомосексуальности. В течение  всего ХХ века официальное отношение к молодежной городской преступности было связано именно с гетеросексуальными молодыми женщинами. Это отношение выражалось в том, что проституция определялась как качество «соблазнительниц», направленное на  провокацию маскулинных гетеросексуальных импульсов. Этим  подчеркивался статус молодых женщин как потенциально находящихся в зоне «риска». Во многих общественных обращениях проституция остается олицетворением женской гетеросексуальной девиантности. Лишь в очень ограниченном круге публикаций практика сексуальной индустрии для рабочих представлялась вне криминально-жертвенной модели, сконструированной посредством дискурса сексуальных девиаций. Литература о молодых людях, делинквентности и проституции имеет тенденцию  рассматривать женских и  мужских «работников» сексуальной индустрии в отдельности.

(…)


Дискурс сопротивления и переживания

В радикальной субкультурной теории «делинквентность» конструируется как рефлексивное сопротивление доминирующим социальным ценностям, всей культурной практике, идеологическим и материальным условиям жизни. С точки зрения радикальной перспективы, дискурс сопротивления и переживания бросает вызов всем негативным  определениям молодежной девиантности. Как доказал М.Брейк  «субкультуры обращены к вопросу об адекватности доминирующей культурной идеологии». Переживание является здесь ключевым понятием, оно может означать форму сопротивления, к примеру, геноцидной расистской культуре.


Преступление как работа

Цветные молодые люди, особенно афро-американцы В США  и афро-карибцы в Великобритании, в официальной литературе, представляются, как правило, в виде объектов необходимого институционального исправления. Господствующей является точка зрения, упор в которой делается на якобы девиантной или ущербной природе молодых мужчин или их семейной и культурной предыстории.

В рамках дискурса сопротивления и выживания, включенность молодежи в криминальную активность, представленная как специфическая «работа» для предприимчивой  молодежи, часто локализуется вокруг споров о роли неформальной или теневой экономики в периоды высокого уровня молодежной безработицы. Внутри этого подхода эта «энергичная» молодежь представляется преимущественно в негативном свете, как потенциальная угроза «реальной, настоящей» экономике и, конечно же, как девиантная и ущербная. С точки зрения радикальной перспективы, включенность молодежи  в  крайние виды активности, такие как,  участие в разбое или грабеже, действительно ближе к сопротивлению, особенно когда речь идет о выживании рабочей молодежи, угнетенной невыносимыми экономическими обстоятельствами жизни.


Теории молодежи и досуга

Досуг — остается особой сферой исследования девиаций, поскольку располагается вне любого взрослого надзора. Иногда фокус подобных исследований направлен на специфические виды активности молодежных субкультурных групп. Иногда — на те виды досуга, которые ассоциируются со специфическими субкультурами. С определением самого понятия «досуг» дело обстоит не на много лучше, чем с делинквентностью. Если при определении последнего исследователи, стремясь его деконструировать кружили вокруг тезиса жертва-виновник, то в исследовательской литературе по досугу кризисным стало отношение между досугом и работой. Напряженность этого отношения особенно обострилась в 70-е гг. вместе с ростом безработицы, феминистским анализом бесплатной домашней работы женщин, изменением идеологии и моделей потребления. Досуг определялся через  время, которое  не оплачивается жалованием (то есть как не -работа). Дискуссии велись вокруг количественного подсчета времени вне оплачиваемой работы и сна. Однако в этих исследованиях рассматривались прежде всего вопросы связанные с тем, что различные группы понимают под досугом (его качеством и свободой).


«Неполноценная молодежь»

Представления о том, что молодые люди сами по себе не способны распоряжаться свободным временем, и поэтому оно становится источником всяческих социальных проблем, а, следовательно, именно поэтому молодежь нуждается  в обучении того, как правильно использовать свободное время в конструктивном смысле — именно такое понимание связано с дискурсом образования и обучения молодежи досугу.

С точки зрения биологической модели, подростки детерминированы гармональными изменениями, и у них отсутствуют как таковые личностные способности к досугу. Следовательно, именно эти способности и следует развивать.

(…)


«Бунтующая молодежь»

Поскольку безработная молодежь сама по себе не способна нормально (и позитивно) конструировать свое свободное время, постольку она  оказывается вдвойне общественно опасной.

Определение мятежности британского социопсихолога М. МакДермотта (1986), включает в себя пять моментов:

  1. «негативизм к хозяину», как и к любому доминированию вообще вместе со стремлением к автономии и независимости;

  2. «негативизм к симпатии» как реакция нежелания чувствовать ни к кому особой симпатии, равно как и в свою очередь вызывать ее у кого-то;

  3. «негативизм к цели»;

  4. «негативизм к  парацелям»;

  5. «негативизм по отношению к чему-то ради самого себя» — удовольствие от негативизма к себе самому.

В его исследовании проводится анализ  молодежной неприязни (недружелюбия), проявляющихся как у нормальных, так и у потенциально опасных подростков. При этом он пытается использовать  очень осторожные различения между мятежной молодежью и их немятежными сверстниками.


Сексуальные девиации

Сексуальность — один из первых моментов, вокруг которого конструируется женская делинквентность. Поиски источников такой девиантности часто  связываются с особенностями их семейной жизни. Молодых женщин при этом изображают или как слишком, или как недостаточно гетеросексуальных. Смысл этих исследований сводится к значению строения женского тела, поэтому именно переход к нему рассматривается как потенциально опасный. С тех пор, как моногамная гетеросексуальность ассоциируется только с замужеством и только в этом виде конструируется как «естественная», ранняя гетеросексуальность не одобряется.

Психологическая андрогенность (двуполость) ассоциировалась с комбинацией маскулинных и феминных характеристик и выглядела более психологически здоровой формой, по сравнению с традиционными типами гендерной идентификации, особенно для женщин.

Литература о гетеросексуальной девиации фокусируется на молодых женщинах, при этом  гетеросексуальная распущенность выглядит как знак девиации для молодых женщин и как индикатор нормальной мускулинной сексуальности для молодых мужчин. В литературе господствующего направления, посвященной »подростковой сексуальности» существование лесбиянок, геев, бисексуалов вообще игнорируется. Нормативная природа  гетеросексуальности, замужества и семейной жизни, вытекающие из нуклеарной формы семьи, в принципе вообще не подвергается никакому сомнению.

Феминистский же подход стремится представить переход к гетеросексуальности для всех молодых людей как крайне критический момент их жизни в ситуации патриархального контроля, особенно для молодых женщин. Феминистская литература пытается иначе представить паники вокруг женской сексуальности, которые часто по их мнению связаны с моментами кризиса патриархальной сексуально-гендерной системы общества в целом.


Молодые люди и частная сфера: семейная жизнь и сексуальность

Различия же между частной и общественной сферой по- прежнему недостаточно ясны, особенно с тех пор, как некоторые понятия из частной сферы стали использоваться для исследования общественной сферы. Интересно, что уже в конце 80-х гг. Маргарет Тэтчер сказала, что «больше не существует такой вещи, как общество, а есть только семейная жизнь». Она всячески пыталась доказать, что именно семье теперь отводится первейшая роль в формировании нации и национальной солидарности.


Угрозы гетеросексуальным — нуклеарным — семейным нормам

Некоторые типы семейной жизни (в основном называемые традиционными) долгое время представлялись как нормальные и идеальные в западных обществах, поэтому  все другие формы семейственности  или домашней практики выглядели «девиантными» и поэтому к ним относились, как к  потенциальному источнику социальных проблем. Уже в 80-е гг. стало достаточно трудно говорить о традиционной семье, официальная статистика отмечала значительную отдаленность практик семейных отношений от нормы. Многие феминистские исследования о домашнем насилии взорвали благодушную картину семейной жизни.

В паниках о семейной жизни семья представлялась как форма угнетения женщин и детей, как источник потенциальной поддержки усиливающегося расизма и роста безработицы, которые были характерны для жизни рабочего класса во времена Тэтчер и Рейгана. Молодежь входила в этот панический климат различными путями.

В официальной литературе существовала длинная предыстория, касающаяся оценок гомосексуального поведения, особенно среди молодых мужчин. На Западе геи были криминализированы, с ними постоянно велась «работа» с помощью судебно-правовой системы в союзе с медицинскими профессионалами, в то время, как лесбиянки, как правило, игнорировались внутри медицинской или клинической области. Подростковая гомосексуальность преподносилась через разграничение между якобы временной формой гомосексуальности («это только лишь проходная фаза») и  бесповоротной формой  «подлинной гомосексуальности». Радикальные исторические исследования перешли от концепции девиантной практики «содомии» и «лечения мужской гомосексуальности» к современному анализу не — девиантных индивидуальностей с их специфическими процессами сексуальной идентификации. Лесбийские феминистские исследования подвергли проверке женские истории «романтической дружбы», разнообразные конструкции  лесбийства как женской сексуальной патологии и как формы  девиантной женской идентификации.

(…)